Унэлдок полностью

Это был её почерк! И наклон… И подпись под текстом, размашистая, с частыми-частыми, как кружева, завитушками, тоже, вне всяких сомнений, была Настина!

Он впился глазами в блокнотный лист.

И всё сразу ушло. Осыпалось, порвалось, растворилось. Все эти незримые цепи, гири, клешни, тиски — всё, что столько дней сдавливало грудь, сжимало сердце, мешало дышать, слышать, видеть, ощущать. Всё ушло.

— А вы не знаете, это надолго? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Не могу сказать, — ответил безопасник. — Верните записку.

Он протянул худую бледную руку.

— А нельзя мне… — голос перестал слушаться его. — Нельзя мне оставить записку себе?

На безбровом лице проступила гримаса презрения.

— Как вы думаете, — медленно проговорил полковник, — что случится, если эта записка попадёт не в те руки? Вам ещё нужны какие-то объяснения?

Сомов отрицательно покачал головой. Но всё же, прежде чем вернуть записку, он ещё раз внимательно её перечитал, вглядываясь в каждый завиток родного почерка. Потом щёлкнула зажигалка и от блокнотного листка на дне стеклянной пепельницы осталась лишь чёрная обгоревшая кожица.

— На этом всё, — сказал безопасник. — Надеюсь, вам не надо объяснять, насколько важно держать эту информацию в тайне?

— Так точно! Объяснять не надо.

— Пока это всё, что вам надо знать. Можете быть свободны.

— На своём рабочем месте, — добавил Бурцев. — Что там, кстати, с нашим невидимкой?

— Вышли на егеря, — Сомов с трудом подбирал слова. — Это тот, который у свет Мулячко…

— Про егеря я уже знаю.

— Теперь всё будет зависеть от того, что он нам расскажет.

— Расскажет, — махнул рукой Бурцев. — Ладно, иди. Ищи этого монстра.

Эта откровенная цитата из только что прочитанной записки неприятно покоробила Сомова, хотя он и понимал, что с текстом Настиного послания Бурцев, конечно, не мог не ознакомиться.

Он встал.

— Честь имею, господа.

Две лысые головы молча кивнули в ответ.

Сомов быстро шагал по Шпалерной. Почти бежал.

Как же мучительно всем сердцем желать чего-то и даже не знать, когда же всё, наконец, разрешится! Когда он сможет прижать её, свою Настю, к себе. Обнять и не отпускать. Теперь уже никогда! Как и обещал…

Это было Чудо, которого он так ждал и в которое (теперь уже самому себе в укор) не верил. Но мысль о том, что любимой и сейчас грозит смертельная опасность, громоздилась чёрной тучей на радостно-светлом небосклоне его счастья. И слова генерала о готовящемся заговоре потрескивали в той туче жалящими разрядами молний.

«Ищи своего монстра». Ему казалось, что в этом Настином напутствии скрыто главное условие их воссоединения. Поэтому он его непременно найдёт!

К концу третьей недели незагоревшая полоска от браслета на его руке почти исчезла. Вместе с ней исчезло и последнее зримое напоминание о том, кем он когда-то был. Теперь его лодыжку охватывал новый браслет, как зримое утверждение, кем он стал.

Раб, раб, раб… — тихонько поскрипывал браслет при ходьбе.

Но к концу третьей недели он уже почти не обращал внимания на этот голос-скрип. К тому времени Славка окончательно принял себя нового. Смирился. Успокоился. Пережив смерть Толика, он постепенно снова обрёл способность радоваться тем простым мелочам, которые были ему доступны: красоте рассвета, теплым тихим вечерам, горячему песку под босыми ногами, возможности подолгу стоять под прохладными струями душа. Прав оказался Дядёк, сказав как-то, что свобода — это всего лишь привычка не замечать неудобств. Не так уж много времени понадобилось, чтобы выработать эту привычку. Нет, он не стал считать себя свободным — до таких высот самообмана ему было ещё далеко. Но он больше не захлёбывался от жалости к себе по ночам, перестал терзаться напрасными сожалениями и бесполезным сравнением своей жизни «до» и «после» — просто жил: делал свою работу, слушал озеро, мечтал о Чите.

А ещё впервые с момента своего пленения ему захотелось петь, и он самозабвенно отдался этому порыву.

Сначала негромко, вполсилы спел «Тайну», потом уже увереннее — «Душеньку», следом исполнил красивый старинный романс «Не уходи».

Он мыл посуду и пел, пел, пел… О любви. Под аккомпанемент льющейся из крана воды. Пел. Пусть слова тех песен были чужие, но любовь-то была его!

Прошлым вечером Чита его поцеловала! Это случилось после ужина, когда она, попрощавшись, собиралась уходить к себе, в опустевший без Лидушки флигель. Он пожелал ей доброй ночи, а она вдруг, проходя мимо, наклонилась и чмокнула его в щёку. Всего-то! Но это краткое прикосновение её тёплых губ до сих пор обжигало кожу.

Славка пел.

Музыка переполняла его, текла сквозь него. Он тонул в ней, дышал ею.

Когда он закончил намывать тарелки и вышел в комнату, там была ОНА.