Скарлетт вспомнила, как Ретт умел своими шутками прогнать ее кошмары. Она вспомнила, как легко находила успокоение в сильных руках мужа, склоняя голову на его широкую загорелую грудь. Несколькими неделями ранее Скарлетт взглянула на него другими глазами, поразилась происшедшей с ним перемене. Этот мужчина уже никогда не засмеется и никогда ее не утешит.
Некоторое время после смерти Бонни она была слишком сердита на Ретта, слишком занята собственными переживаниями и разговаривала с ним только ради приличия при слугах. Слишком свеж еще был в памяти топот резвых ножек Бонни и ее звонкий смех, чтобы задуматься над тем, что и ему эти воспоминания не дают покоя, и он страдает, возможно, даже больше, чем она. Все эти недели они встречались и разговаривали как воспитанные, но незнакомые люди, которые сталкиваются в безликих стенах отеля, живут под одной крышей, сидят за одним столом, но не доверяют друг другу сокровенных мыслей.
Теперь, испуганная и одинокая, Скарлетт была бы рада преодолеть разделяющий их барьер, но видела, что Ретт замкнулся в себе, не желая говорить с ней о том, что лежит не на поверхности. Теперь, когда ее гнев стал стихать, она хотела сказать мужу, что не винит его в смерти Бонни. Ей хотелось выплакать свое горе у него на плече, сказать, что она тоже очень гордилась тем, как ловко девочка сидит на лошади, и всегда старалась ей потакать. Теперь она была готова униженно признаться, что бросила ему в лицо обвинение потому только, что надеялась сильно задеть мужа, чтобы этим облегчить свое страдание. Но подходящий момент все никак не наступал. Его черные отсутствующие глаза исключали всякую возможность откровенного разговора. А извинение, не принесенное вовремя, с каждым днем становилось произнести все труднее, пока в конце концов это сделалось и вовсе невозможным.
Но почему, спрашивала себя Скарлетт, так случилось? Ретт – ее муж, они неразрывно связаны как мужчина и женщина, которые разделили одну постель, зачали и произвели на свет любимого ребенка и стали свидетелями того, как их ребенок слишком рано ушел в небытие. Лишь в объятиях отца этого ребенка она могла найти успокоение – в обмен на воспоминания, которые сначала могли бы причинить боль, а потом исцелить душу. Впрочем, при сложившихся обстоятельствах она скорее бросилась бы в объятия совершенно незнакомого мужчины.
Ретт изредка появлялся в доме. Когда они все-таки вместе садились за обеденный стол, он обычно бывал пьян. Если раньше, чем больше муж пил, тем изысканнее становились его манеры и злее шутки, которые невольно ее смешили, то теперь он пил молча, угрюмо и к концу ужина совсем тупел от вина. Иногда рано утром она слышала, как он въезжал на задний двор и принимался стучать в дверь дома для прислуги, чтобы Порк помог ему подняться наверх и уложил спать. Уложил спать его, Ретта, который всегда перепивал любого и сам укладывал спать свалившихся под стол.
В неопрятно одетом мужчине, которого Порк после долгих уговоров заставлял переодеться к ужину, теперь невозможно было узнать ухоженного аристократа. Следы неумеренного потребления виски стали сказываться на его лице; четкий медальный профиль расплылся, а под налитыми кровью глазами появились мешки. Располневший и обмякший Ретт больше не напоминал стройного и мускулистого красавца.
Часто он вообще не приходил домой и даже не удосуживался сообщать через кого-либо, что не придет ночевать. Конечно, он мог напиться и отсыпаться в одной из комнат над салуном, но Скарлетт была убеждена, что он в доме у Красотки Уотлинг. Как-то раз она увидела Красотку в какой-то лавке: та очень располнела, и от яркой внешности мало что осталось. Не будь на ней густой косметики и кричащей одежды, ее можно было принять за пышущую здоровьем и почти добропорядочную женщину. Вместо того чтобы опустить глаза или, наоборот, смотреть нагло, с вызовом, как это делали все представительницы древнейшей профессии, сталкиваясь с благородными дамами, Красотка ответила пристальным взглядом на взгляд в упор, и смотрела она с жалостью, заставившей Скарлетт покраснеть.
У Скарлетт язык не поворачивался упрекать Ретта, негодовать, требовать от него верности или пытаться его пристыдить, равно как она не могла заставить себя извиниться перед ним за обвинение в смерти Бонни. Она была зажата в тисках обескураживающей апатии, вернее, несчастья, причины которого не могла понять, несчастья, которое никогда так глубоко не проникало в ее сердце. Так сильно от одиночества она еще никогда не страдала. Возможно, раньше у нее просто не было времени чувствовать себя одинокой. Одиночество томило ее и пугало, и некому было излить душу, некому, кроме Мелани. Потому что даже Мамми, ее главная опора и поддержка, вернулась в «Тару». Вернулась навсегда.
Причину своего отъезда Мамми не объяснила. Ее старческие усталые глаза печально смотрели на Скарлетт, когда она просила выдать ей деньги на проезд. На слезы и уговоры Скарлетт остаться Мамми отвечала:
– Видать, мисс Эллен говорит мне: «Мамми, возвращайся домой. Ты исполнила свою работу». Вот я и возвращаюсь.
