Никакого отрицания. Никакого раскаяния. «Какое они имеют значение». Если бы этот человек сидел в моем кабинете, я бы сделала заметку исследовать антисоциальный спектр, чтобы определить, проявление ли это какой-то конкретной психопатии. Но мы не в моем кабинете, и у меня есть время только признать, что она есть.
– Я психолог, – говорю я, на мгновение помедлив, прежде чем взять следующий ключ. – Я могу вам помочь. Ну, теоретически. По правде говоря, мне все равно, выживете вы или умрете. Я просто не хочу, чтобы ваша смерть была на моей совести.
Вот оно. Жестокая честность. Где бы ни был Грейсон, я уверена, что его губы расплылись в дьявольской улыбке.
– Если это правда, и вы совершили преступления, в которых вас обвиняют… тогда этот человек по ту сторону громкоговорителя не позволит вам уйти отсюда живым. Я не уверена, что могу сделать что-то, чтобы вас спасти.
– Что, черт возьми, с тобой не так? – Кричит он мне. – Боже, ты такая же больная, как и он.
Я пожимаю плечами. Может быть. Вероятно. Но адреналин в крови иссяк, и физическое истощение не способствует проявлению терпения. Еще до того, как Грейсон вошел в мой офис, я уже все решила. Настоящих садистов невозможно реабилитировать.
Даже если бы в моем распоряжении было все время вечности, чтобы излечить этого человека, я бы не добилась успеха.
Где-то в глубине души шепчет голос. Я уже была раньше на этом месте, стояла у обрыва. Это был момент, когда я впервые осознала, что веду нескончаемую битву, веду ментальную войну, у которой нет конца.
Во время этого открытия, этого принятия я сломала человеческий разум. Я настроила его психоз против него, и этот психоз поглотил его. Стал его концом.
Моя грудь горит, дыхание прерывистое. Я втягиваю в легкие прохладный воздух, чтобы погасить этот пожар. «Теперь, когда ты узнала правду, ты больше никогда не увидишь лжи. Ты свободна».
Свободна. Свободна говорить и действовать без стыда.
– Мне не стыдно из-за того, что я сделала, – говорю я, опираясь на камень. – Мне стыдно, что я скрывала это от себя. – Слабость, которой я поддалась, когда проснулась на больничной койке. Отрицание. Я подпитывала иллюзию, потому что не могла – не хотела – принять правду.
Я смотрю на подвешенного.
– Где Майкл, Роджер?
Он крутится, пытаясь освободиться, но у него нет шансов.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Я нетерпеливо сдуваю челку с глаз, уперев руки в бедра.
– Ты похитил маленького мальчика. И где-то спрятал его. Если хочешь, чтобы я тебя спасла, ты скажешь мне, где он. Майкл жив?
Моя рука поднимается вверх. Я дразняще щелкаю по ключу.
Он кричит:
– Да! Хорошо. Да. Мальчик жив.
Я дергаю ключ. Тело Роджера поднимается выше. Всхлип облегчения сотрясает его тело.
Внезапно я понимаю, что Грейсон играет по своим собственным правилам. Он управляет механизмом. Ключи привязаны к веревкам, а веревки прикреплены к хитрому устройству, которым управляет Грейсон. Он держит все под контролем.
Мы держим все под контролем.
Жизнь Роджера зависит только от Роджера.
«Мы даем им возможность покончить с собой».
Если я хочу спасти этого человека, все, что мне нужно сделать, это выбить из него признание. Здесь должна быть загвоздка – Грейсон никогда не давал ни одной из своих жертв реального шанса. «Он делает это для меня».
– Где Майкл? – Спрашиваю я.
Он не отвечает. Затем, когда я беру ключ, он говорит:
– Подожди. Я не готов.
– Как не были готовы дети, которых ты украл и убил. – Я хватаю ключ и тяну за него.
Роджер падает. Пальцы ног задевают кислоту, и он кричит.
– Итак, где ты держишь мальчика?
– Пошла… – Он сгибает колени, пытаясь удержать ступни над кислотой. – Если я скажу … тогда я сяду в тюрьму. Ты знаешь, что делают в тюрьме с такими, как я?
– Ты боишься этого больше, чем смерти? – Бросаю я вызов. – Если так, то скажи. Если ты выбираешь смерть, то этот человек тебе поможет. Он предоставит тебе свободу умереть.
– Свобода? – Он плюет в меня. – Ты сумасшедшая.
– Это уже второй раз, когда ты оскорбляешь мое душевное состояние. – Я спрыгиваю с камня, и в этот раз моя спина уже не воет от боли. Я с облегчением вздыхаю. – Ты оказываешь себе медвежью услугу, Роджер. И у тебя есть всего лишь несколько часов, чтобы сделать выбор.
Не в силах сохранять такое положение, он опускает ноги. Оглушительный крик эхом разносится по лабиринту, когда его ноги погружаются в жидкость.
– Боже, пожалуйста, я не хочу так умереть.
Я встаю на камень.
– Как погибли твои жертвы?
Его дыхание затуманивает воздух вокруг его головы.
– Иди к черту.
Я там уже была. Я встаю на носочки и беру ключ. Металл приятно холодит разгоряченную кожу.
– Подожди, – снова говорит он, изо всех сил стараясь держать изъеденные кислотой ноги над резервуаром. – Я ничего не мог с собой поделать. Это болезнь.
– Как? – Требую я ответа.
– Дерьмо. Отлично. Блять. Хорошо. Я их душил. – Он раскачивается, пытаясь вылететь за пределы контейнера.
На меня накатывает жестокое воспоминание об отцовских руках на моей шее. Отвращение перерастает в ярость.
