– Можно внести предложение? Оставьте их мне, и я покажу их сестре Перепетуе, которая знает о религиозном искусстве больше, чем я могу представить. Не удивлюсь, если она назовёт вам даже имя резчика и собственно тот период его работы, когда они выполнены.
– Спасибо. Попытаться стоит. – Он вручил чётки.
– И, лейтенант... Вы не станете мне ничего говорить об... обстоятельствах? – В её глаза вновь вспыхнули искорки.
– Конечно. Но там ничего интересного. Достойного вас, сестра. Просто нужно попытаться проследить бродягу, позволившего себя убить. Эти чётки – единственная нить, по которой мы можем установиьт его личность.
– Так-так... Нет! О, лейтенант, я стыжусь себя. Я уже год была добродетельна, не так ли? Мы добрые друзья, я люблю ваших детей и никогда не пыталась вмешиваться и раскрывать ваши дела за вас. Я даже заткнула уши в тот вечер, когда вы пытались рассказать мне о деле с отравлением Магрудера, и посмотрите, как прекрасно вы сами его раскрыли.
– Через три недели, – сказал Маршалл, – и готов поклясться, что вам не понадобилось бы и пяти минут, чтобы найти ключ в той нетронутой коробке спичек.
– Прошу вас. Не пытайтесь мне льстить. Это ваше дело – раскрывать преступления, а не моё. Я хочу быть добродетельной. Но я так долго была такой, что в итоге... зазудело.
– Мадам, после вашей работы год назад вы можете раскрывать мои дела в любое время, когда захотите. И если зудит, почему бы не почесать?
– Трудно объяснить... Но взглянем на вещи так. Вы знаете сестру Фелицитас. У неё есть порок; это любовь поспать подольше. Вы были бы... ну, можно сказать, что вы бы дали ей повод согрешить, предложив ей хорошую перину. Или сестра – нет, не буду называть имён; но вспоминаю двух или трёх, кому лишь дьявол способен оставить коробку шоколадок. Видите ли, правила ордена, не говоря о нашей собственной преданности вере, оставляют в нашей жизни немного места для того, что мир считает большими и серьёзными пороками. Так что мы начинаем осознавать важность остальных из Семи смертных грехов. Все признают зло Похоти, большинство людей опасаются Скупости, по крайней мере, на словах; но есть опасность для души и в Чревоугодии, и в Лености. И в Гордыне. Когда вы только что были столь добры, что сказали, будто я помогла вам... Нет, это ложная скромность, худшее проявление Гордыни. Когда я помогла вам, то очень гордилась тем, как я умна. Я почувствовала силу. Я даже, – опустила она глаза, – почувствовала власть над жизнью человеческой. И не хочу этого вновь. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы узнать то, что вам нужно, об этих чётках, но не хочу знать большего. Точнее, хочу, но не хочу этого хотеть.
– Хорошо. Но я тоже должен признаться. Весь последний год я надеялся как-нибудь соблазнить вас вернуться туда, где вы, думаю, на своём месте. Да, мне нужна была помощь с этими чётками, но я был рад ей, потому что это дало мне возможность предложить вам дело, требующее ваших специальных знаний. Это не так уж и важно, но если вы меня выслушаете и скажете...
– Нет, – твёрдо произнесла сестра Урсула. Мгновение они, полицейский и монахиня, сидели, глядя друг на друга серьёзно, словно несчастные влюблённые. Затем Маршалл улыбнулся.
– Хорошо. Но если дьявол когда-нибудь решит невыносимо искусить вас, я буду на его стороне. Наши силы потеряли прекрасного полицейского, когда вы решили надеть клобук.
– Спасибо. А теперь мне пора пытаться утешить сестру Пациенцию – или нет, в часовне ждёт та странная женщина.
– Что случилось с сестрой Пациенцией? – потребовала Конча. Для неё монахини, знавшие её с детства, были кем-то вроде тётушек.
– Боюсь, она довольно-таки раздосадована, и это понятно.
– Что случилось?
– Она транскрибировала шрифтом Брайля один из романов о докторе Дерринджере и написала наследникам Фоулкса. Известно, что подобное согласие всегда даётся автоматически, нужно просто получить формальное разрешение. Так вот, наследник ответил, что был бы рад, если слепые прочитают произведение его отца, и возьмёт стандартную сумму за переиздание.
– Опять Хилари! – присвистнул лейтенант Маршалл. – Если так пойдёт, я ещё буду расследовать его убийство.
2
Часовня – целомудренная новая бело-золотая мемориальная часовня Руфуса Харригана, выстроенная на средства Элен, тёти Кончи – была пуста, если не считать элегантно одетую женщину, преклонившую колени у алтарной преграды. Услышав шаги монахини, она встала и перекрестилась – медленно, как человек, для которого этот жест ещё нужно обдумывать шаг за шагом.
Сестра Урсула преклонила колени перед алтарём.
– Вы хотели поговорить со мной? – тихо спросила она.
– Если вы будете так добры к страдавшей.
– Можем выйти в патио. Непочтительный мужчина с трубкой ушёл.
– Благодарю вас, сестра.
– Что вы хотели? – спросила сестра Урсула, пока они шли по коридору.
– Я хочу знать всё о том, каково быть Невестой Христовой.
Рука монахини бездумно теребила странные чётки.