– Думаю, они над чем-то работали вместе. Так были спаяны. Наверное, писали в соавторстве; Билл (это Рансибл) всегда говорил, что хотел бы писать, как было принято у него в семье. Только когда он проделал трюк с рукой, тот человек сказал: “Может быть, это тоже пригодится”, а как это пригодится, когда что-то пишешь-то?
– Трюк с рукой?
– Билл иногда проделывал это на вечеринках. Хороший трюк, только никто другой не мог его повторить. Выглядело ужасно, что-то типа иллюстраций Картье к хоррору. Он обхватывал рукой шею и тянулся сзади к уху с той же стороны, что и рука, если понимаете, о чём я. А потом обнимал обеими руками шею и сцеплял пальцы под подбородком. Погодите-ка – у меня же есть рисунок, который я как-то сделал.
Маршалл невольно вздрогнул, взглянув на набросок пером. Не то чтобы он был так уж плох; собственно говоря, это была удивительно хорошая работа. Но изображала она нечто устрашающее. Это смотрелось жутко, словно отрубленная голова, которую несут две руки, существующие сами по себе, – Иоанн Креститель, поднятый бестелесной Саломеей80. Всё это смотрелось ужаснее и даже мертвее, чем раздавленная голова действительно мёртвого Рансибла.
– Можете и его взять, если хотите, – добавил Уоринг. – Билл Рансибл, может, был и забавный, но он был хороший парень. Если я смог помочь, то очень рад.
– Спасибо. – Маршалл не понимал, какую пользу может принести эта жуткая голова, но получится необычайно живописная иллюстрация к досье. – Что вы еще можете вспомнить о Рансибле? Например, не тратил ли он больше денег, чем мог заработать продавцом в бакалее?
– Нет. Он много тратил только на книги. И говорил, что ему очень нравится его работа, только я не понимаю, почему, но он всё равно ждал, что его скоро призовут.
– Вы не... – начал говорить Маршалл, затем остановился и уставился на мальчика. – Мистер Уоринг, – серьёзно сказал он, – вы помогли. Безмерно. А я, сэр, идиот.
4
– Посмотри на себя! – гортанный голос Вероники Фоулкс звучал презрительно. – По крайней мере, в одном ты меня щадил все эти годы. Никогда не был пьяницей. Если бы ты знал, через что я прошла с Вэнсом, и как это ужасно для женщины моего... А теперь посмотри на себя! Напился ещё до ланча!
Хилари налил себе ещё один стакан виски.
– Моя дорогая! – запротестовал он. – Естественно, тот, кто так много говорит о своей чувствительности, как ты, должен понимать, что и другие могут быть столь же чувствительны. Прошлый вечер стал для меня ужасным потрясением. Ужасным потрясением. Тот бедный безобидный фанат... И на его месте так легко мог бы оказаться я, лежащий на дне той траншеи, раздавленный, искалеченный и растерзанный. Так легко...
Он торопливо осушил стакан и уставился на свою пухлую белую руку. Та всё ещё слегка дрожала.
Вероника повернулась к настенному зеркалу и поправила шляпку.
– Очень надеюсь, – язвительно заметила она, – что застану тебя в сознании, вернувшись домой. Подумать только, как поздно я узнаю, что вышла за пьяницу!
– Выпить вина, – серьёзно проговорил Хилари, – невесть какая вина. Бог мой! Да это же каламбур? – Он казался поражённым.
– Избавь меня от своего пьяного остроумия.
– Я не хотел. Так получилось. Оно просто подошло, как... как... – Отрыжка положила конец его поискам, и он улыбнулся. – Вот так. Но, серьёзно, Вероника, ты не можешь назвать это привычкой. В конце концов, не каждый день избегаешь убийства.
– В твоём случае почти что каждый.
– Те, предыдущие покушения... не могу объяснить, но они казались не совсем реальными. Даже когда меня ранили. В конце концов, на самом деле ничего серьёзного не случалось. Невозможно было вполне ощутить, что я спасся. Невозможно. Но в этот раз, когда я видел того беднягу, и перед моими глазами было то, чем я должен был... Не могу объяснить, но...
– Прошу тебя, можешь, по крайней мере, подождать моего ухода, прежде чем травить себя?
Хилари отставил в сторону свеженалитый стакан.
– А что это за договорённость о ланче?
– Я говорила тебе вчера вечером. Но тогда ты вообще не слышал ни слова.
– Боюсь, прошлым вечером я был немного занят, моя дорогая. Немного.
– Это с тем Хендерсоном. Знаешь, он действительно милый. И, думаю, он меня понимает. А ты никогда не сможешь оценить, какое это облегчение после холодной глухой стены безразличия, которое я встречаю в собственном доме.
Хилари вздохнул и потянулся за стаканом.
– До свидания, моя дорогая.
– Ты... ты же не имеешь в виду? – с надеждой спросила Вероника. – Зачем мне? Зачем, ради всего святого, мне? – Её передёрнуло. – Некоторым мужьям можно быть ревнивыми. Слегка. Муж, который сам только пол-человека... Хилари.
– Да, моя дорогая?
– Я тебе больше совсем не нравлюсь, да? – На сей раз она говорила просто и прямо.
– Нет, моя дорогая.
– Так, – сказала Вероника. – Ничего не поделаешь. – Её голос радосто возвысился. – Теперь я просто должна лететь. Я и так опаздываю, и...
– Вероника.
– Да?..
– Я тебе когда-нибудь нравился?
– Я... я очень спешу, Хилари. Я...
– Ну же?
– Я пыталась. Честно, я пыталась...