— Замолчи, прошу тебя, замолчи, — она вырвалась из моих объятий, села спиной ко мне, обхватила колени руками. А потом она заговорила… Так горячо, так искренне, что я впал в полное смятение: — Если б ты знал, как я ждала тебя все эти дни, когда вы отправились в поход, как мечтала снова встретить тебя, как ты приходил ко мне во сне — иногда ты прогонял меня, иногда брал на руки и целовал в уста, — как меня преследовал твой голос, как я ловила каждый слух о тебе, придя на рынок… Ты не должен так поступать со мной… Я хочу быть твоей. Служанкой, рабыней, наложницей. Я хочу быть с тобой, не прогоняй меня, как шелудивую овцу. Я хочу, чтобы ты подарил мне сына, чтобы у него были твои глаза, твои губы и подбородок, чтобы он был так же бесстрашен, как ты, и так же умен, чтобы он был лучшим среди всех своих сверстников и однажды поднялся на недосягаемую высоту, как его отец… Не думай обо мне как о самой порочной изо всех женщин, ведь у меня никого не было до тебя. Милый мой, милый мой волшебник…
Она залилась слезами, так, что с трудом смогла вымолвить слово, когда я пытался ее успокоить, пока, наконец выплакавшись, Дияла не затихла сама — даже впору было усомниться, жива ли она.
Все это время повозка медленно катилась по дороге, между стройными рядами виноградников и цветущими садами — мулы не раз проделывали этот путь, и сейчас были предоставлены сами себе. Однако в какой-то момент они остановились.
Мне пришлось соскочить с повозки, чтобы разобраться, что случилось.
На дороге лежал окровавленный труп мужчины.
— О боги! — взмолилась Дияла, приподнимаясь на своем месте. — Он мертв?
В этом не было никаких сомнений. Его убили ударом кинжала в спину. Я заглянул ему в лицо и невольно отшатнулся.
Это был хозяин двора, куда я забросил плащ.
25
Весна 685 г. до н. э.
Столица Ассирии Ниневия
Как только Табшар-Ашшур понял, что с Нимродом что-то случилось, он не на шутку встревожился.
— С чего ты решил, что это настолько серьезно? — недоверчиво спросил его отец. — Кто посмеет поднять руку на царского колесничего?
— Думаю, уже подняли. Его нигде нет. С утра не появлялся в конюшне. Его и сейчас нет на ипподроме. Люди Бальтазара рыщут по всей Ниневии. Наместник места себе не находит, он только что спрашивал у кравчего, можно ли начинать гонки на колесницах и как отнесется царь к тому, что в них не будет участвовать Нимрод.
Их ложа находилась по правую руку от царской, на один ярус ниже, только ей уступая в роскоши. Вместе с отцом и сыном — глашатаем и министром двора — сидели их жены, дети и некоторые советники.
— Как отнесется? — скривился Шульмубэл. — Чья-то голова, или две, или больше, сегодня полетят с плеч.
— А эти головы не могут оказаться нашими?
Отец не ответил. Он знал, что его эта беда вряд ли коснется, а вот сына может и не миновать, но помочь ничем не мог, а пугать лишний раз не хотел. Тот, впрочем, и сам прекрасно понимал нависшую над ним угрозу.
— Как думаешь, успел наш пропавший друг сделать то, что обещал?
— Неужели тебя это сейчас волнует? — недоуменно посмотрел на сына Шульмубэл.
— Именно это меня и волнует. Потому что если, — Табшар-Ашшур перешел на шепот, — Нимрод все обговорил со своим человеком, то это может избавить нас от неприятностей.
— И каким образом?
— Разве не Аракел больше всех заинтересован в его исчезновении?
— Но доказать это будет сложно. Да и царица не даст его в обиду.
— Если он останется жив. А если нет?
— Как же нам узнать все это наверняка?
— Пока не знаю. Ясно одно: Нимрод пропал как раз тогда, когда решал судьбу Аракела… Я найду Бальтазара, поговорю с ним, разузнаю, что ему известно. Мне только что сообщили, будто в конюшне был кто-то схвачен. И это очень некстати.
— Что делать мне? Ждать?
— Будем придерживаться первоначального плана. Найди Мар-Зайю. Он должен передать наше послание Ашшур-дур-пании.
— А если Аракел останется жив?
— Обвиним во всем Нимрода. Поторопись, отец.
— Хорошо, хорошо… Но я нигде не вижу писца…
— Найди его… Обязательно найди…
На ипподроме, между тем, награждали победителей в скачках на дромадерах.
К лучшим наездникам сошел сам наместник Ниневии, дарил дорогие подарки и обещал после пира сто верблюдов. Поздравляя погонщиков, Набу-дини-эпиша все время оглядывался на царскую ложу — не посмотрит ли Син-аххе-риб в его сторону, не вспомнит ли о своем верном слуге, не осчастливит ли приветственным жестом? Но напрасно. Царь был суров и мрачен, почти не интересовался сегодняшними состязаниями и все говорил, говорил со своими наместниками — осыпав упреками в неспособности собрать ополчение, принялся распекать из-за лености, безалаберности и расточительства…
— О владыка, чем я тебя прогневал? — опустив голову, вымаливал прощение Надин-Ахе, наместник провинции Арапха. — Разве есть моя вина в том, что Малый Заб вышел этой весной из берегов больше прежнего?