Наместник Аррапхи Надин-Ахе шептался с наместником Калху Бэл-эмурани, ни тот, ни другой не понимали, что заставило сегодня гневаться царя. Первое, о чем подумали, — ссора с Закуту. Тем более что царь всем своим видом показывал свое пренебрежение к царице: не смотрел на нее, близко не подпускал, даже на ипподром приехали раздельно, что было странно после того, как они провели вместе столько времени.
Министр Саси жаловался министру Мар-Априму на незаслуженную опалу: «Как я мог снять с рудников десять тысяч рабов — это ведь немыслимо»…
Видел я эти расписки, по которым Надин-ахе получил от Саси рабов, — все поддельные. Рабов как бы и не существовало вовсе, неясно ни откуда они, ни чьи. Скорее всего, руку к этому сам Мар-Априм и приложил. А посмотришь на него: лицо честное, открытое, ни о каком подвохе даже говорить не хочется.
Мардук-нацир говорил с казначеем Нерияху. Спорили о том, где взять золота для стремительно пустеющей казны. Поход на Тиль-Гаримму обошелся вдвое дороже, чем принесли захваченные трофеи.
Наконец мне повезло. О царском колесничем вспомнили в своем разговоре наместники Руцапу, Харрана и Изаллы — Зерибни, Скур-бел-дан и Аби-Рама.
— А ведь Нимрода и правда нигде не видно. Если Набу-дини-эпиша прав и колесничий уже мертв, царице не поздоровится, — беспокоился Зерибни.
— К чему ей порочить свое имя этой ненужной смертью? — высказал сомнения Скур-бел-дан.
Аби-Рама скривил губы в ухмылке:
— Это просто: она не прощает обид. А своим поведением он выставил ее на посмешище.
— Я слышал и другое, — откликнулся Зерибни, — что царица была недовольна поражениями Аракела в последних состязаниях. Нимрод уже трижды побеждал на скачках. Кто знает, на что пошел бы племянник Ашшур-дур-пании, чтобы прийти сегодня первым.
Я ухватился за это предположение, как утопающий за соломинку. Аракел — вот кому больше всех была нужна смерть Нимрода.
Син-аххе-риб, когда я передал ему эти слова, стал мрачнее тучи, потребовал к себе начальника внутренней стражи Ниневии, послал меня за ним лично.
Я нашел Бальтазара в конюшне Нимрода, — стражник прощался с принцессой Хавой, — сказал, что царь хочет видеть его немедленно, по дороге успел рассказать о подозрениях, посетивших Син-аххе-риба.
— Ты и в самом деле считаешь, что можешь сделать меня своим сообщником? — свысока посмотрел на меня стражник.
Я промолчал, но подумал: ты уже мой сообщник, просто не хочешь себе в этом признаться.
К тому времени, когда мы вернулись, Син-аххе-риб азартно следил за колесничными состязаниями.
На появление Бальтазара царь откликнулся неохотно и спросил:
— Как ты считаешь, победит сегодня Аракел?
— Не думаю, мой повелитель, — смиренно ответил стражник.
— Я очень хотел бы верить в это. Аракела следует заковать в цепи, как только закончатся состязания. Но отведи его в сторону, чтобы избежать огласки.
Царь посмотрел на меня и поинтересовался, остался ли след в архиве о том, кто побеждал ранее в состязаниях в этом году или в прошлом.
— Нет, мой повелитель, — сказал я.
— Тогда я хочу, чтобы впредь имена победителей были запечатлены на табличках. Также надлежит описывать каждый день Ниневии, выделяя самое главное, что случилось от восхода до захода солнца, что волновало Ассирию за прошедший месяц, с кем у нас война, в каких битвах мы победили.
Затем Син-аххе-риб принялся обсуждать со мной устройство архива, стоит ли его расширить, что следует добавить, о чем позаботиться в первую очередь. Мне пришлось ответить на эти слова восхищением, сказать, как царь дальновиден и многогранен, обещать обо всем обстоятельно подумать и позже изложить свое видение этого вопроса.
Что может быть скучнее, чем выслушивать собственные мысли в чужом изложении! Ранее я неоднократно говорил с ним об этом, сам все давно спланировал, как и где можно хранить глиняные таблички и свитки папируса, сколько понадобится для этого писцов, как будут доставляться необходимые сведения, но всегда натыкался на непонимание и холодный отказ.
И так как я был обречен послушно кивать, молча слушая Син-аххе-риба, мой ум сам нашел себе достойное применение, тем более что семена были брошены в благодатную почву.
Не отдавая себе отчета, я вдруг понял, что незаметно даже для самого себя, слежу за губами царицы и Ашираду.
— Я больше не в силах терпеть эту молодую сучку… Надо придумать способ от нее избавиться. Без яда, без кинжала. Лучше, чтобы это была болезнь… Подумай, поговори с Набу-аххе-рибом или Адад-шум-уцуром, — произнесла Закуту.
— Адад не пойдет на то, что как-то навредит принцессе. А Набу меня не послушает. Тебе самой надо поговорить с ним, царица, а чтобы он был более уступчивым, напомни ему о его внучатом племяннике, — отвечал ей Ашариду.
— Ты о том молодом телохранителе, которого она обвинила в покушении на ее невинность?
— А потом оскопила и скормила свиньям.
— Какая удача, что они родственники…
Я невольно посмотрел на Хаву, о которой шла речь. Она тоже думала о царице.
Рядом с ней стоял Мар-Априм. Говорила принцесса совсем тихо, отчего ее губы почти не шевелились, и я мало что смог разобрать… Лишь некоторые слова: