Шериф Блейк. «Крыша». Получает деньги от Торреса (контрабанда), закрывает глаза на дела Хейла (наркотики), выполняет приказы Кроу.
Торрес. Логистика. Нелегалы. Утилизация тел? (Джейн).
Гарольд. Муж. Пьянь. Сломлен. Получил деньги за молчание и ложное алиби. Возможно, знает, кто пришел в дом.
Отец Донован. Возможный источник информации (исповедь Джейн, Лоретты). Возможно, тоже на содержании.
Вся система работала как отлаженный механизм. Кроу — мозг. Эллис — кулак. Блейк — щит. Хейл и Торрес — инструменты. И все они были повязаны деньгами и страхом. Лоретта увидела шестеренки этого механизма и решила, что может его остановить. Ее убрали, как занозу.
И теперь на ее месте был я.
Я потушил сигарету и снова взял в руки дневник. Последняя запись. Оборванная фраза. «...ищи...»
Ищи что? Ищи где? Она не успела дописать. Может, она собиралась написать «ищи у Хейла»? Или «ищи в банке»? Или «ищи на складе Торреса»? Я закрыл глаза, пытаясь представить ее последние минуты. Она писала, торопилась, боялась. Услышала шаги? Стук в дверь? Она бросилась прятать дневник в тайник, который я нашел...
Грязь под белым халатом
Утренний свет, пробивавшийся сквозь запыленное окно мотеля «Сансет», был бледным и безжизненным, словно выцветшим от многократной стирки. Он не сулил ничего хорошего, лишь подсвечивал убогую обстановку номера: потрескавшийся линолеум, пятно непонятного происхождения на потолке и дрожащую тень от мигающей неоновой вывески. Я провел бессонную ночь, ворочаясь на продавленном матрасе, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Записка «УЕЗЖАЙ. ЗДЕСЬ ТОНУТ» лежала на тумбочке рядом с браунингом, как немой укор и обещание. Я взял ее, снова вдохнул слабый, приторный запах чужих духов, потом смял и швырнул в угол. Угрозы были частью моей работы. Но здесь, в этом слишком тихом городке, они ощущались иначе. Глубже. Более личными.
Я встал, плеснул ледяной воды в лицо, пытаясь смыть остатки сна и напряжение. Отражение в зеркале над раковиной было мне не по душе: изможденное лицо, запавшие глаза, тень щетины. Я выглядел старше своих лет. Словно сам Гленвью уже начал высасывать из меня жизнь, впрыскивая взамен яд собственных секретов.
Я вышел из номера, огляделся. Коридор был пуст. Окурок с помадой исчез — кто-то убрал его, пока я спал, или мне это померещилось? Я спустился к своей машине, обошел ее кругом, заглянул под днище, проверил тормозные шланги — все было чисто. Старая паранойя, выработанная годами на войне и после нее, шептала, что это не паранойя, а здравый смысл. Здесь, в этом идеальном городке, опасность была не на виду. Она пряталась за улыбками, за чистыми фасадами, за словами «добро пожаловать».
Первый пункт на сегодня — доктор Аллан Хейл. Тот, кого Лоретта назвала «напуганным кроликом» и чье имя было вписано в ее дневник рядом с именем пропавшей Джейн Уоллес. Кролик с золотыми часами и дорогим автомобилем.
Кабинет доктора Хейла располагался в самом престижном районе Гленвью, на Оуквуд-драйв. Это был не просто кабинет, а целый особняк викторианской эпохи, бережно отреставрированный, выкрашенный в белоснежный цвет, с идеальным газоном, подстриженным под линеечку, и кованой оградой, больше похожей на произведение искусства. Дом успеха и респектабельности. Я припарковался напротив, наблюдая. К дому подъезжали дорогие машины — «Кадиллаки», «Линкольны», «Бьюики». Из них выходили дамы в шляпках и норковых палантинах, вели под руки хрупких, бледных старичков, чьи костюмы стоили больше, чем мой «Плимут». Все чинно, благопристойно, скучно до тошноты. Никакой суеты, никаких лишних звуков. Тишина кладбища.
Я подождал минут двадцать, закурив и делая вид, что изучаю карту, затем перешел улицу и вошел внутрь.
Внутри пахло деньгами. Не вульгарными, крикливыми, а старыми, уважаемыми деньгами. Дорогой политурой на темном дубе, старыми книгами в кожаных переплетах, антисептиком с оттенком чего-то цветочного и легким, ненавязчивым ароматом лаванды, распыленным в воздухе. В приемной, обитой панелями из темного дерева, за массивным секретером из красного дерева сидела медсестра холодной, ледяной красоты. Ее безупречный халат был белее свежевыпавшего снега, а взгляд — острее и безжалостнее скальпеля.
— Джон Келлер к доктору Хейлу, — представился я, снимая шляпу скорее по привычке, чем из уважения. — У меня нет записи, но дело неотложное. Касается недавно умершей пациентки.
Медсестра оценила мой потрепанный костюм, поношенные туфли и усталое лицо с безразличным презрением, с каким смотрят на насекомое. — Доктор Хейл очень занят. Его график расписан на недели вперед. Если вы хотите записаться на прием, я могу…
— Скажите ему, что речь идет о Лоретте Мэйсон, — перебил ее я, глядя ей прямо в глаза, стараясь пробить ледяную броню. — И о ее расследовании. Думаю, он найдет для меня минутку. Это важно.