Имя подействовало. В глазах медсестры, этих бездонных голубых озерах, мелькнула крошечная, но заметная трещинка. Что-то похожее на страх. Или на раздражение. Она молча набрала номер внутренней связи, что-то негромко, почти шепотом проговорила, выслушала ответ и, не глядя на меня, кивнула в сторону коридора. — Последняя дверь справа. Десять минут. Не больше.
Кабинет Хейла был еще роскошнее приемной. Высокие потолки с замысловатой лепниной, стены, заставленные книжными шкафами из красного дерева, дубовый письменный стол размером с автомобильную дверь, на котором стояла лишь настольная лампа из зеленого стекла, пресс-папье из чистого хрусталя и телефон с золоченой трубкой. На стенах висели не стандартные медицинские сертификаты, а настоящие картины в тяжелых, золоченых рамах — пейзажи в духе барбизонской школы и натюрморты, явно дорогие и подобранные со вкусом. Сам доктор Хейл был мужчиной лет пятидесяти, с седеющими у висков волосами, аккуратной седой бородкой клинышком и внимательными, пронзительно-голубыми глазами, которые, казалось, видели вас насквозь. Он был одет в безупречный, хрустящий белый халат, под которым виднелся дорогой костюм-тройка из темно-синей шерсти. Он воплощал собой уверенность, компетентность и безупречный, дорогой успех. Но я, присмотревшись, заметил мелочи: легкий, почти невидимый тремор в правой руке, когда тот поправлял очки в золотой оправе, и слишком частое, нервное моргание. «Напуганный кролик», — вспомнились слова Лоретты. Кролик в дорогой клетке.
— Мистер Келлер? — голос у Хейла был бархатным, спокойным, поставленным для успокоения самых тревожных пациентов. — Чем я могу вам помочь? Моя ассистентка упомянула что-то о миссис Мэйсон. Ужасная, невосполнимая трагедия. Я до сих пор не могу прийти в себя.
— Вы ее лечили? — спросил я, опускаясь в глубокое кожаное кресло напротив, тону в нем.
— В некотором роде. Миссис Мэйсон страдала от… нервного расстройства. Бессонницы, тревожности, навязчивых состояний. Я выписывал ей легкие седативные препараты. Очень чувствительная, ранимая натура. Ее смерть стала для всех нас настоящим шоком.
— Она считала, что ее смерть не будет случайной, — уронил я, наблюдая за реакцией, как хирург за показаниями приборов.
Хейл лишь печально вздохнул, сложив изящные, ухоженные руки на столе. — Это печально, но понятно. Часто после внезапной трагедии родственники ищут виноватых, не в силах смириться с жестокой и бессмысленной случайностью судьбы. Психика включает защитные механизмы. Отрицание, гнев, поиск козла отпущения. Очень характерно.
— Ее сестра наняла меня, чтобы разобраться. И в ходе разбора я наткнулся на другое имя. Джейн Уоллес. Я слышал, вы тоже были ее доктором?
Имя подействовало на Хейла как удар хлыста. Он не дернулся, не вскрикнул. Он просто замер. Замер на долю секунды, превратившись в прекрасно одетую статую. Воздух в кабинете, и без того спертый, стал густым и тяжелым, как сироп.
— Мисс Уоллес… — Хейл откашлялся, потянулся за хрустальным стаканом с водой, сделал маленький, аккуратный глоток. Его рука дрожала чуть сильнее, и вода чуть плеснула на идеально отполированную столешницу. — Да, она была моей пациенткой. Непродолжительное время. Очень… неуравновешенная, экзальтированная молодая особа. Художественный тип. Склонная к импульсивным, необдуманным поступкам и резким перепадам настроения.
— И она тоже исчезла. Случайность? Совпадение?
— Я полагаю, она просто уехала. У таких натур часто меняются планы, ветер в голове. — Хейл сделал еще один глоток воды, поставил стакан с чуть слышным стуком. Он избегал моего взгляда, рассматривая свои маникюрированные ногти.
— Скажите, доктор, — я наклонился вперед, понизив голос до интимного, доверительного шепота, каким говорят на исповеди. — А беременность — это тоже «художественный тип»? Или это уже медицинский факт, который обычно фиксируется в истории болезни?
Стакан в руке Хейла дрогнул, вода расплескалась на его безупречный халат и на стол. Его лицо побелело, как бумага. — Откуда вы… Это… Я не в курсе. И даже если бы это было так, я не могу обсуждать истории болезней своих пациентов. Врачебная тайна, мистер Келлер! Неприкосновенна и священна!
— Врачебная тайна не действует после неестественной смерти, доктор. Или после исчезновения при подозрительных обстоятельствах. Особенно если есть веские основания полагать, что совершено преступление. А у меня такие основания есть.
— Я не знаю, о чем вы! — голос Хейла срывался, теряя свой бархатный, успокаивающий тембр, в нем прорезались визгливые, истеричные нотки. — И я должен попросить вас покинуть мой кабинет. Сейчас же! У меня следующие пациенты, и я не намерен больше терпеть этот… этот допрос!
Я медленно, почти лениво поднялся. Мой взгляд скользнул по часам на запястье Хейла — дорогие золотые «Patek Philippe», явно не по карману даже очень успешному провинциальному врачу. Затем я бросил взгляд на одну из картин — небольшой, но явно подлинный пейзаж кисти какого-то французского импрессиониста, вероятно, Сислея или Писсарро.