И вот появилось то болезненное, беспредметное раздражение, которое, как комочек, возится где-то в груди, готовое в любую минуту бурно вылиться даже на самого близкого человека. А тут еще сегодня поздно ночью он получил от наркома телеграмму-приказ на полтора месяца сдать дела по заводу главному инженеру Альтману и немедленно выехать в Москву.
«Странно,— подумал он, вертя в руках телеграмму.— Сдать и выехать. В чем дело?»
По телефону он позвонил наркому, но того не оказалось на месте, а секретарь Лена ответила приветливо и простенько:
Не знаю зачем, Николай Степанович. Не знаю. Только нарком сказал, если вы будете звонить, передать вам: «Езжайте как можно скорее».
«Ну что ж, поеду,— решил он, чувствуя, как комочек раздражения начал таять в груди, а на его месте появилось что-то радостное и тоже беспредметное.— Поеду»,— еще раз проговорил он про себя и посмотрел на карту, висящую на стене кабинета.
Вернее, он посмотрел не на карту, а на сизую булавочку, воткнутую на селе Ливни: отсюда, из села Ливни, пришла последняя весточка от Татьяны: «Живы, здоровы. Скоро увидимся». Прошло больше года, и никаких вестей. И сейчас Николай Кораблев особенно забеспокоился: возможно, его вызывают в Москву для того, чтобы предложить какую-то новую работу, где-то в новом месте,— а вдруг сюда без него заявится Татьяна. Ну, ей, конечно, сообщат, где он, и она немедленно отправится к нему. Но ведь на это понадобится неделя, а может, и другая.
«Ну вот еще о чем затосковал,— упрекнул он себя.— Лишь бы приехала. Но... приедет ли? Надо скорее отправляться. Там, в Москве, может быть, мне кое- что удастся разузнать о Татьяне. Сдать дела?» — он улыбнулся и, забрав телеграмму, ключи от стола и несгораемого шкафа, вышел в приемную.
В приемной за столом сидела Надя. Она просматривала почту и на настойчивый взгляд директора, спрашивающий, нет ли особых писем, как всегда, будто она сама в чем-то была виновата, ответила:
Нету и нету, Николай Степанович. Вот беда!
Ну, ничего, Надюша. Сам поеду в Москву. Вот,— и он подал приказ.— Придется нам на месяц-полтора расстаться. Идите-ка домой, приготовьте мне белье и кое-что на дорогу. Скажите шоферу, что еду в шесть утра. Приказ сообщите Альтману и передайте вот эти ключи: так как я ему сдаю дела,— он было пошел на выход, но повернулся, добавил: — Разыщите, пожалуйста, Лукина и предупредите, что перед отъездом я хочу с ним поговорить.
Дав такое распоряжение, он через боковую, прикрытую тяжелой портьерой дверь вышел из приемной и сразу очутился на заводском дворе.
Тут было необычайно тихо — ни людей, ни машин, ни подвод, а в небе уже билась, как гигантская птица, предутренняя рань. Казалось, птица взмахивала золотистым крылом, хлестала им по небу, сгоняя тьму, и снова куда-то пряталась.
«Все на Урале не так, как у нас на Волге»,— подумал он и вошел в цех коробки скоростей.
В цеху, как всегда на заре, рабочие чувствовали себя вяловато: они с час перед зарей «переваливаются», это отрицательно сказывается на выполнении программы, и поэтому, по предложению Лукина, в это время в цехах появлялись Николай Кораблев, Альтман и сам Лукин. Но сегодня он в цех вошел без Альтмана и Лукина. И вид у него был необычайный, какой бывает у человека после крепкого сна,— задиристо-игривый. Ну да, так и есть. Вот он подошел к Степану Яковлевичу Петрову и, легонько пырнув его большим пальцем в бок, сказал:
У вас ли я, Степан Яковлевич?
Тот недоуменно посмотрел на него, а главное, на его большой палец, и, невольно поддаваясь игривости, тоже сказал полусмеясь:
А где же, Николай Степанович? Как раз у нас.
Вспомнил,— Николай Кораблев вскинул глаза в потолок,— вспомнил, как мы с вами собирали этот цех. Стен не было, крыши тоже, только пол и фундамент, на улице метель свирепая, а мы оборудование тащим.
Да ведь как?! Голыми руками. Гордимся этим: поработали! Только ведь то давно было.
Давно? Год назад.
Что это вы не о деле речь ведете, а о том, что было? — уже серьезно пробасил Степан Яковлевич и, расправив бородку (он ее снова отрастил по настоянию своей жены Насти), двумя пальцами потрогал огромный кадык.— И лицо у вас какое-то. Может, весточку от Татьяны Яковлевны получили?
Нет. Нет. А еду к ней... Не к ней, а в Москву, и там, может быть...
У-у-у,— перебил его Степан Яковлевич.— Пути счастливого желаю, да не один я, но и все мы: не каменные — видим горе ваше. Да и здоровьице свое маленько поправите. Доктор мне на днях говорил, что у вас какой-то преждевременный износ. «Товар, значит, плохой, раз преждевременный»,— спорю я с ним. А он мне: «Возьми мокрые сапоги. Их просушить на огне можно, только постепенно, а повесь над костром — и потрескаются. Николай Степанович, слышь,— товар хорош, да от работы горит, как на костре». Поверил я... А вон и парторг наш идет.
