Охотились на «тигров», как лайки на медведя,— возбужденный воспоминанием о бое, говорил Иван Кузьмич.— Несется «тигр», громадина, а мы около него, со всех сторон. Глядишь, кто-нибудь трах его в бок — и оба загорелись. Потом пришли и самоходные пушки, но бой-то уже закончился... Наломали — ужас! И нашими и немецкими танками усеяли поле. Горы металла, Николай Степанович! Такую прорву жрет война!.. Однако мы выстояли, но пощипанные. Отвели нас теперь в резерв до особого распоряжения. Оно, особое распоряжение, может быть сегодня: слышите, как немцы из артиллерии лупят? Мирного населения много гибнет — ужас! Немецкое начальство приказало угонять всех. А солдатам гнать-то лень, ну, мерзавцы, выставят на полянке детей, женщин и из автоматов покосят. Тут вот недалеко одна поляна вся завалена женщинами, детьми, стариками.
«Угоняют и расстреливают,— мелькнуло у Николая Кораблева.— И их угонят и расстреляют...» — Он уже по грудь вошел в воду, когда это страшное предположение обожгло его. Он остановился и, увидав свое отображение в воде, затосковал о Татьяне еще больше, до боли в сердце, до слез. «Да что же это? Почему на меня свалилось такое горе? Почему? Почему вот...» — он хотел было сказать: «Почему такое горе не свалилось на Ивана Кузьмича?» — но тут же вспомнил о сыне Ивана Кузьмича — Сане. Он еще там, на Урале, однажды по глазам Ивана Кузьмича понял, что с его младшим сыном случилось что-то страшное. А сегодня, увидав огромную надпись мелом на боку танка: «Саня», — он спросил:
Это что?
Иван Кузьмич, пряча глаза, ответил:
Сынок мой... младший. Помните его? Такой был...— сказав это, он быстро поправился: — Такой хороший! Стихи все, бывало, писал, а сейчас не знаю, пишет или не пишет. Писем, впрочем, долго нет.
«Значит... Значит, и на него свалилось горе. Да на кого оно не свалилось? На всю страну, на весь народ!» — Николай Кораблев окунулся с головой, затем выскочил из воды, отфыркиваясь и уже улыбаясь.
Его оживленную улыбку заметил Иван Кузьмич и, свободно вздохнув, сказал, почему-то обращаясь, как к пареньку:
Ну, вот и посвежел. Ладно! Пойдемте-ка теперь перекусим. Ребята ждут.
9
«Да, да! Все будет хорошо! — шагая по тропе за Иваном Кузьмичом, успокаивающе думал Николай Кораблев.— Все будет хорошо! Мы безусловно победим, очистим нашу землю от скверны, восторжествует наша большая правда, ибо она вооружена теперь с головы до ног. Все будет хорошо... Но не будет тех, кто погибнет в этих страшных боях... Или как те, в овраге, на поляне. И неужели эта война — еще только предисловие к более страшной войне?»
У танка их ждали Ахметдинов, Звенкин, оба в военных комбинезонах, чем-то похожие друг на друга. Они вытянулись и враз крикнули:
Здравия желаем, Николай Степанович!
Николай Кораблев сначала поздоровался со Звенкиным, сказав:
А вы тут, товарищ Звенкин, как будто поправились.
Харч хорош, Николай Степанович,— смело ответил тот, и в тоне голоса и в движении его появилось то самое превосходство, какое бывает у военных перед штатскими.
И вы поправились, товарищ Ахметдинов,— и Николай Кораблев пожал сильную руку Ахметдинова.
Мало-мало ем, Николай Степанович, мало-мало спим,— ответил, как всегда смущенный, Ахметдинов.
Они быстро сели. Уха у них была в общем котелке, но Николаю Кораблеву налили отдельно, в какую-то банку из-под консервов. Он усмехнулся и, вылив уху в котелок, сказал:
Давайте все вместе. Старовер, что ли, я?
Вдруг совсем недалеко за речкой, в роще, что-то разорвалось с таким грохотом, что все на секунду приостановились.
Ахметдинов сказал, держа ложку с ухой:
Немец. Из дальнобойной.
Звенкин тоже сказал:
Нащупывает.
Иван Кузьмич:
Пускай щупает. Кушайте, кушайте, Николай Степанович! Тут, если на это обращать внимание, без еды останешься. Сейчас дальнобойная, а то могут и птички налететь.
Глядя на них, успокоился и Николай Кораблев.
А вы, что ж, привыкли?
К смерти не привыкнешь. А просто, чего же дрожать? — ответил Иван Кузьмич.
Из лесу вышел обожженный майор-летчик. В руках он нес что-то завернутое в полотенце. Остановившись, проговорил:
Николай Степанович, разрешите присоединиться к вашей компании? — И, присев рядом, развернул полотенце, ставя на скатертку бутылку шампанского.— Это команда непьющая. Говорят, что они в директора. Ну, водку не пьете, а ведь шампанское можно? Я люблю шампанское не за то, что оно лучше водки, а за то, что про него и Лермонтов и Пушкин писали: «Пробка в потолок».
Пробка из бутылки в эту минуту взвилась. Майор, проследив за нею, сказал:
Только у нас потолок очень высок: иная птичка так подымается, никакая зенитка ее не достанет. И разрешите отрекомендоваться: майор Кукушкин.
Герой Советского Союза,— добавил Иван Кузьмич.
Николай Кораблев только теперь глянул на майора с величайшим изумлением: лицо летчика было безброво, покрыто шрамами ожогов, даже нос и тот был весь стянут; сожжены и руки: пальцы — коротышки, как морковки... и вспомнил:
«Ах, это тот, о котором мне говорил Анатолий Васильевич»,— и еще внимательней посмотрел на майора- летчика.
