Федя же, взъерошив, как всегда делал в минуты озарений, волосы, продолжал излагать свою программу.
Членкоры и дилеры тоже отменялись. Их должны были заменить мужчины. Мужчинам положено было много работать, воспитывать детей и поколачивать своих жен. Но главное — они должны были всячески оберегать городское начальство .
Пораженные Фединой мудростью рельсовцы — каким-то образом слова Федора Михайловича сразу становились известными всему городу! — смеялись, плакали и обнимались на площадях, в оврагах, на крышах полуразрушенных домов.
Они ликовали.
Они стали мужчинами и женщинами, детьми и стариками. Одновременно с этим они громили киоски дилеров и комитеты охраны рельсы.
Несознательных рельсовцев, упорствующих в заблуждениях, снова били, но опять — нравы в городе смягчались день ото дня! — не до смерти. Некоторые из побитых отделались лишь незначительными увечьями. Переговоры, между тем, продолжались .
— Значит, только два исчезновения и оставим? — сказал Иван Гаврилович Громыхалов. — Это очень разумно и прогрессивно.
— Отчего же. — сказал Федя. — Я ведь сказал, что исчезновения отменяются все!
— Ты что? — Иван Гаврилович даже поперхнулся от неожиданности. — Где мы возьмем русских и евреев? Завозить, что ли, будем?
— И на хрена, спрашивается. — поддержал Громыхалова Исправников. — Чтобы я снова антисемитом прослыть боялся? Чтобы ходил и голову ломал: кому можно в морду, а кому нет? На хрена нужно это?
— Зато это не будет противоречить исторической правде . — сказал Федор, и хотя Исправников не понял к чему это, но ему показалось, что будто бы Федя отдал ему пять рублей, про которые сам Исправников и позабыл уже...
— Н-да... — сказал Иван Гаврилович. — Может, и так. Только ведь дороговато завозить-то народ. Я в одной книге читал, что императрица Екатерина немчуру завозила, так и то по миру пошла. А она ведь всего по пятачку за немца платила! Не-е... Боюсь, справится ли твой, Петр Николаевич, банк, осилит ли это предприятие...
— Без участия вашего Сто двадцатилитрового банка, Иван Гаврилович, и думать нечего... Но все равно не осилить... Разве только из Африки русский народ завозить. Как ты, Федор Михайлович, полагаешь.
— Мы не будем никого завозить! — сказал Федор Михайлович. — Зачем деньги тратить?
— Но где же мы их возьмём? — вскричал Иван Гаврилович. — Ты представляешь, только одних евреев несколько тысяч потребуется! А русских? Ты сосчитал, сколько русских нужно? Где ты найдешь столько беженцев, если не завозить?
— Мы их назначать будем! — подумав, сказал Федя.
— Кого?! Русских?
— Нет, евреев. Евреев меньше требуется — их и назначим. А кто останется, тех русскими объявим.
Весь этот разговор Петру Николаевичу Исправникову очень не понравился. Он подавил в себе желание встать и вытянуться по стойке «смирно» и наклонился к Громыхалову.
— Слушай, Ванек... — богобоязненно спросил он. — Может, его задавить лучше, чтобы в грех не вводил?
— Не гони, Петро. — остановил его Иван Гаврилович, задумавшись. — Не гони. Мне кажется, Федя, я догоняю тебя. Есть в этом зерно, ей-Богу, есть. Ай да Федька! Ай да сукин сын! Ты ведь и в самом деле пернул, зараза!
Тут же он потребовал, чтобы Евгений Иудкин взял лист бумаги и записал, кого можно назначить евреем.
Первым в этот список Иван Гаврилович велел записать самого Федора Михайловича.
— Ты умный, Федя! — сказал он. — Такого ни один природный еврей придумать не смог бы. Потом, Иудкин, меня пиши. Я богатый сильно. Русские такими богатыми не бывают.
— И меня тоже пиши в евреи! — потребовал Исправников. — Я антисемитов с детства переносить не мог.
— Пиши и Петруху . — согласился еврей Громыхалов.
Список быстро рос, а когда слух о составлении его распространился по городу, то от желающих записаться в евреи вообще не стало отбоя.
Пришел дилер Носов и попросил, чтобы поменяли ему фамилию на Шнобелев.
— Я же всегда Шнобелевым и был! — признался он.
И тогда Иван Гаврилович Громыхалов предложил подвести черту.
— Этак и в русские записывать некого будет. — сказал он. — Ишь, сколько нас, расплодилось, пока переписи не было. Кто, интересно, работать будет, если все в явреи запишутся?
— А как же я? — обиженно вскричал Евгений Иудкин. — У меня и фамилия подходящая, и поэт я к тому же, основоположник!
— Мало ли у кого из этих русских фамилии подходящие, — сказал Петр Григорьевич Исправников. — Все равно, товарищ поэт, все в евреи не поместятся. Русским тоже свои поэты нужны.
Но главный предиктор заступился за своего имиджмейкера.
— Иудкин, конечно, дефективный еврей, но, с другой стороны, как же я без него? Знаешь, Иудкин, мы шабесгоем тебя запишем.
— А что это такое? — удивился Иудкин.
— Ну, понимаешь. — сказал главный предиктор задумчиво. — У нас, у евреев, такой обычай есть. Нам по субботам не положено делами заниматься. А на руководящей работе бывают неотложные дела. Вот и приходится нанимать какого-нибудь шабесгоя, чтобы он их делал.
На этом и завершилась историческая ликвидация Первого и Второго исчезновения.
