Нет, я не боялась этих перемен. Но отец Стаса сделал мне больно. Так больно, будто бы сам Стас вдруг отвернулся от меня с презрением и неприязнью. Я не могла рассказать об этом ни маме, ни подругам. И вдруг чужому человеку выплакала всё, что наболело. Ничего не скрывая, ничего не утаивая. Наверное, так было надо. Рассказала я и про беременность, и про встречу с губернатором. Описала разговор и прощание. И то, как шла домой, не видя ничего от слёз.
Аделаида слушала очень внимательно. Немного удивлённо, но с пониманием.
Вот уж не ожидала, что разоткровенничаюсь со своей бывшей вредной подопечной. Но порой не мы ведём судьбу, а судьба ведёт нас.
– Глупышка, – погладила она меня по голове, когда я замолчала. – Так ты говоришь, сын губернатора? Стас Мультивенко? А я и не знала, что он погиб.
Кивнув, я попросила:
– Вы никому не рассказывайте обо мне. Пожалуйста.
Но тут же подумала: да кому ей рассказывать, ведь Ада сколько лет на улицу не выходит. Радуется, небось, что я её развлекла своим «мексиканским сериалом». Но на душе удивительно полегчало, когда я разделила свои тревоги, пусть и со случайным слушателем.
– Спасибо.
– Да за что? – как-то очень внимательно посмотрела на меня старушка.
– Что выслушали, – вымученно улыбнулась я.
– Разве за это благодарят? Наивная ты, Лейка. – Аделаида Ильинична даже забыла приколоться надо мной по обыкновению. – Подай-ка мне телефон, красавица. И слёзы вытри.
Я переставила на постель телефонный аппарат и хотела попрощаться, но Ада махнула рукой, мол, присядь. Я опустилась в кресло, не понимая зачем. Расслабившись, глядела в окно на желтеющие листья клёна.
Аделаида Ильинична набрала номер.
– Алло! – громко, командирским голосом проговорила она в трубку. – Саш, ты, что ли? Узнал? Ну да, мой голос ни с чьим не спутаешь. – Пожилая женщина хрипло рассмеялась. – А помнишь, как ты боялся меня, когда первый раз пришёл в кабинет? Да-а-а, боялся. Тре-пе-тал! Теперь-то зазнался, а ведь ходил за мной, как щенок, всему учился.
Аделаида кокетничала с неведомым мне Сашкой. Не упуская момента подкольнуть по старой начальственной привычке.
– Ох, Сашка, несносный мальчишка! Скажи, ты зачем мою девочку обидел?
Тут я впервые встрепенулась, заподозрив… невозможное.
– Как какую? Лию, красавицу мою. Добрая она, я бы на её месте тебя не простила. Ну как не обижал? Она к тебе со всей душой, существо доверчивое, как мотылёк, а ты… Знаю я её, конечно. И всю её историю знаю получше тебя. Лие я доверяю полностью. Чистой души человек. Так что, Сашка, несдобровать тебе, если не исправишься. Ты ж знаешь Аду, житья тебе не дам!
Старушка опять засмеялась, ни разу я не видела её такой важной и игривой одновременно.
Услышав, что речь идёт о Лие, я сидела, вжавшись в стул, готовая провалиться сквозь землю. С одной стороны, мне казалось, что говорили не обо мне – настолько непривычные эпитеты навешивала на меня Ада. С другой стороны – вроде обо мне. Ведь других Лий поблизости не наблюдалось.
Затем Ада долго соболезновала Мультивенко по поводу смерти сына:
– Слышала, Саша, про твоё горе, недавно узнала. Соболезную. Тебе и Наташе. Стасика маленьким помню… Мне до сих пор не верится. Что за времена? Страшные…
Закончив разговор на властной ноте, как и начинала, Аделаида Ильинична, раскрасневшаяся и довольная, повернулась ко мне.
– Ну что, всыпала я этому мальчишке! Он ко мне сопляком пришёл работать после института, а я тогда величина была – зам. первого секретаря обкома. Всему Сашку научила. Знаю и его семью. Ужасно, конечно, что с сыном так случилось. Стасика крохой знала. Балованный он всегда был. Любимец Наташкин. Какое горе! Но ведь и горе не повод, чтобы обижать невинных. Сказала я ему всё, Линейка. А там уж пусть Сашка своей головой думает. Взрослый уже.
Я была в такой растерянности, что ни единого слова выдавить не могла.
– Не говори ничего сейчас, – поняла мое состояние старушка. – Иди домой, полежи, вон как расстроилась… Может, следующим летом выведешь меня погулять на улицу? А то дочка всё отказывается. Говорит, невозможно. А ведь нет ничего невозможного? Так? Погуляем ещё, обещаешь бабке?
– Постараюсь. То есть обещаю, – кивнула я, плохо соображая от волнения.
– Ну иди, иди.
Мы обнялись, и я пошла к себе, не веря, что услышанное – правда. Что бабка Ада звонила Мультивенко.
Дома Надька в комнате Забавы дописывала картину «Кающаяся Анна-Магдалина». Подруга хотела довести все детали до совершенства, накладывая всё более и более густые тени под глаза. Анька на картине ещё больше похудела и почернела. С каждым новым штрихом её раскаяние становилось всё больше. Бедная Андре, ходить ей осунувшейся ещё долго. Сила таланта у Надин бронебойная, я нисколько в этом не сомневалась.
– Надь…
– Чего?
– Бабка Ада позвонила губернатору. Мультивенко.
– Зачем? – опешила подруга.
– Оказалось, что она его бывшая начальница.
– Ни фига себе! И что?
– Рассказала ему всё про меня. Вот и не пойму, хорошо это или плохо? Но теперь уж как вышло…
Зайдя к себе, я первым делом увидела Забаву, раскладывающую кресло.
