Он налил себе еще вина, которое было найдено в закромах Галины Ивановны и поставлено на стол часом ранее.
– Может, тебе хватит уже? – Вера в нерешительности взяла бутылку, чтобы убрать ее в холодильник.
– Может, и хватит. Вот и я полгода назад подумал: «Может уже хватит?» – его подбородок задрожал. – Я… я всю жизнь стараюсь, терплю, пылинки с нее сдуваю, а всё равно для нее пустое место.
– Папа, ну с чего ты взял? Просто она человек такой… непростой. Тяжелый, я бы даже сказала. Я сама с ней долго не выдерживаю.
– А я долго выдержал. Меня в этом не упрекнуть, – в его голосе прозвучали нотки обиды.
– Так я и не упрекаю. Пап, ты знаешь, как она скучает, ждет тебя…
– Это она сама тебе сказала? – с надеждой перебил Веру отец.
– Нет, но видно же.
– Видно… – усмехнулся сильно постаревший Валентин Георгиевич. – Знаешь, я всё думал, что без нее не смогу. Что с ней по-любому будет лучше, чем без нее. А оно, видишь, как…
– Папа, да что случилось? Тебе что-то показалось?
– Нет, доча, не показалось. Она тебе рассказывала когда-нибудь про свою любовь?
– Какую любовь?.. К тебе?
– Ко мне, – усмехнулся отец. – Нет, про это она не могла рассказать – слишком честная. Как она может рассказать про то, чего нет и никогда не было?..
Вера поняла, что сейчас лучше не перебивать отца, и молча пододвинула ему под руку тарелку с закуской, чтобы его не развезло окончательно.
– Знаешь, какая она была красивая в молодости. М-м-м… Я когда ее первый раз увидел – обомлел. У меня сомнений не было, что она из аристократической семьи: осанка, черты лица, голос, взгляд такой… улыбка сдержанная – вылитая артистка. Я в научной среде вырос, но таких не встречал. Я сразу понял, что это моя женщина – одна на всю жизнь. Вот так-то.
Отец потянулся к бутылке, но Вера сама немного плеснула ему на дно бокала и подала большой кусок сыра.
– А она меня умом выбирала, – прожевав, продолжил Валентин Георгиевич, – не сердцем. Если бы не видел сам, как она любит тебя, Машу, подумал бы, что у нее вообще сердца нет.
Вера хотела возразить, но сдержалась.
– Даже ее мать любила меня, а она – нет.
– Я помню, баба Даша тебя боготворила.
– Боготворила. Только ляпнуть могла не к месту.
– Это был ее конек, – улыбнулась Вера и налила себе немного вина.
– Никогда не забуду, как она тост на мое сорокалетие произнесла: «Ну, что, зятек? Сорок лет – это уж всё! Теперь жизнь на убыль пойдет. Теперь дети жить должны. А мы будем смотреть и радоваться». Я тогда обиделся, а теперь понимаю – права она была. Права.
– Ну что ты такое говоришь. Ты же не в деревне вырос, как она.
– Да… Она любила меня за одно то, что я не бил ее дочь, деньги из дома не воровал, с тобой нянчился.
Дикость какая… Я когда понял, в каких условиях Таня выросла, отца ее увидел, мать послушал, у меня волосы дыбом встали. Я таким уважением к ней проникся! Я представить боялся, как она там выживала, пока я как сыр в масле катался. Понимаю, почему я пошел учиться в институт – у меня все предки образованные были, но как она… где взяла желание, откуда? У них и книг-то дома было раз-два и обчелся. А я рос в библиотеке родительской. Как подумаю, каким бы я стал, если бы родился в такой семье? Может, оскотинился бы. Или очерствел, как ее брат. А она из этой грязи, ужаса… вышла как королева неземная. Я когда видел ее, у меня дух перехватывало. А как она чувствами своими владела? О-о-о…
Валентин Георгиевич потер лицо ладонями, будто умывался.
– Давай чаю крепкого заварю? – предложила Вера.
Он согласно кивнул в ответ и продолжал:
– Ох, Вера. Я несколько месяцев холил за ней, старался якобы случайно встретить где-нибудь, ждал после института, провожал. Меня восхищало, как она держала дистанцию, как умела любой разговор подхватить, как одевалась на те копейки, что у нее были, – как, как она это делала? Потом я признался ей, что она мне нравится, думал, сердце в пятки провалится. Она очень серьезно отнеслась к моим словам, ничего не обещала, но не оттолкнула. Встречались мы полгода примерно, я говорю:
