Вера молчала. Она помнила добрую и сильную бабу Дашу, дарившую ей всю свою любовь, мудрость и простоту. Но эта же бабушка была для матери Веры забитой слабой женщиной, живущей в плену деревенских предрассудков, которые ставили под угрозу здоровье ее детей.
– Знаешь, Вера, говорят, что любовь с годами становится привычкой. Так вот, привычка долго жить вместе тоже может стать любовью. Да, возможно, не той, страстной и романтичной любовью, о которой пишут книги, но настоящим крепким чувством.
Татьяна Александровна отвернулась, ее трясущиеся плечи выдали, что она плачет. Вера обняла мать и, помолчав, спросила:
– Так ты его любишь? Ты скучаешь без него?
Мать зарыдала в голос.
– Мама, но почему ты не позовешь его назад? Я была у отца. Он очень страдает. Он любит тебя. Он хочет быть рядом. Но он устал от твоих придирок. Мы все устали.
– Я и сама от них устала… – призналась Татьяна Александровна, вытирая глаза.
– Ты сможешь быть хоть чуть менее строгой? Ну черт с ней, с пылью-то? И пусть все лежит, где лежит. Это же маразм – постоянно все класть по своим местам.
– Почему же маразм? Зато искать не надо.
– Зато и людей, желающих жить в таком порядке, тоже искать надо.
Они встретились взглядами и прыснули со смеху.
– Давай договоримся так, – предложила Вера, – ты выделишь ему комнату для работы, это будет его кабинет. И ты не будешь туда совать свой нос. Пусть делает там, что хочет. А на всей остальной территории квартиры будут твои правила. Должен же у него быть свой угол. Ну, он же не дите малое. А?
– Ну, хорошо… Но я не буду его звать назад.
Мама такая мама…
– А ты знаешь, мам, ты права. Словами тут не поможешь. Давай мы обустроим для него кабинет, а я потом найду предлог его привезти. Когда он увидит удобный стол, кресло, пустые полки, он обалдеет от возможности сделать все по-своему и поймет, что тут его теперь ждет другая жизнь. Прежняя и другая.
– У меня сейчас с деньгами не очень, я не смогу купить хорошее кресло – смутилась мать.
– Я выберу стол и кресло для отца. Это будет подарок вам на Новый год. От нас. И не спорь! А ты займись реорганизацией пространства. Зачем ты держишь в квартире комнату для гостей, когда там кто-то останавливается раз в сто лет?
– Ну, а где же постелить гостям, если они приедут?
– В кабинете постелишь. Складные кровати ведь есть, какая разница, где их ставить?
– Ну не знаю… Может, ты и права.
– Только прошу вас обоих, мама, возьмите все только хорошее и от прежней совместной жизни, и от будущей.
– И вы тоже, Вера.
Мать и дочь обнялись.
До Нового года оставалось дней десять – двенадцать. Гирляндовая лихорадка охватила город, сигнализируя о необходимости спешно завершать все начатые дела.
Андрей между командировками наслаждался каждым вечером дома. Однажды он вернулся с работы и сообщил Вере, что виделся с фотографом, сделавшим обложку журнала с осенним дубом, в кадр с которым попала Маша.
– Представляешь, он сам хотел найти ее. Сказал, что девушка очень фотогеничная, с харизмой. Уверяет, ей светит большое модельное будущее.
– Это же замечательно, – обрадовалась Вера, но осеклась. – Ты боишься, что это будет слишком схоже с судьбой Лолы?
– Не знаю. Не знаю, Вер. На меня такой страх опять навалился. Как тогда. После Барселоны, вроде все наладилось, а потом Маша как начала взрослеть и с каждым днем становиться все более и более похожей на мою мать, у меня снова все рухнуло. Если бы не терапия…
– Может, тебе сходить на прием?
– Да уже. Вот, – Андрей достал из рюкзака кассету VHS, – ездил к отцу на дачу, взял у него на время видео, которые у него остались.
– Тут… она?
Андрей кивнул.
– Но как же мы посмотрим запись? Мы же давно выбросили видеомагнитофон.
– Я оцифровал. Мы посмотрим с флешки, а кассету я отцу верну. У него есть на чем смотреть.
Вера оставила все дела, на скорую руку нарезала бутербродов и пошла за мужем в гостиную, где он уже настроил просмотр и расположился в кресле.
Экран над камином ожил, и в комнату ворвалась Лола. Сначала ее волосы, веснушки, губы, брови, даже глаза – все казалось однотонным, но потом она улыбнулась и… ее лицо вспыхнуло, будто рыже-белое кино резко стало цветным. Казалось, что это фильм не из прошлого, а из будущего – чуть повзрослевшая Маша.
– Сколько ей тут? – спросила Вера.
В кадре появился толстый рыжий мальчик лет трех, значит, ей немногим больше двадцати.
– Ты был такой смешной, – умилилась Вера. – У вас уже тогда была камера?
– Это не наша. Кто-то из ее знакомых заезжал иногда поснимать нас после ее съемок. Она составляла домашний фото- и видеоархив. За этим она следила тщательнее, чем за самой жизнью. Будто персонально для себя изобрела Инстаграм на тридцать лет раньше. Кстати, ты заметила, что отца нет в кадре? И нигде его не будет. Она стеснялась его. Пользовалась им и не афишировала его.
– Слушай, ты был настоящим медвежонком, – попыталась сменить тему Вера.
– Обрати внимание, Маша маленькой была не на меня похожа, а сразу на нее.
– Правда. А может, она в детстве такой же была? Сохранились ее фото?
– Нет. Она почему-то избавилась от них. Наверное, считала себя некрасивой.
