Второй случай запомнился тем, что эта Атенис устроила настоящий марш протеста против «произвола и насилия». Подобных процессов и было-то всего то ли три, то ли четыре – обычно никто не препятствовал изъятию запрещенных литературы и артефактов. Личную свободу волшебники ценили больше, чем какие-то бабкины гримуары.
Беллатрисса Лестрейндж на заседании Визенгамота совсем не пыталась оправдываться – молчала так, словно в рот воды набрала, что было воспринято как ее согласие со всеми пунктами обвинения. Никого не интересовала ее депрессия из-за потери ребенка, что как ни крути оказалось на руку Альбусу, мечтавшему всех ортодоксов запереть в Азкабане. Многие Упивающиеся нашли способы выкрутиться, и она явно попала бы в их число, если бы не обвинение в пытках Лонгботтомов. В ее дело действительно кое-что было добавлено, потому что иначе пришлось бы судить лишь за наличие метки на руке, а этого оказалось бы маловато для назначения серьезного срока заключения, даже если бы она и не использовала уловку, подсказанную своим соратникам Люциусом Малфоем.
– Не думаешь же ты, Корнелиус, – обратился Альбус к газетной странице, – что тебе позволят скостить срок Упивающейся Смертью? Да тебя порвут на куски, независимо от того – виновна она или нет! – он презрительно скривился. – Не понимаю – зачем ты решил выставить себя дураком? Это наводит на мысль, что я чего-то не знаю, – Дамблдор откинулся на спинку кресла и погрузился в раздумья. – Так… сам ты до подобного не додумался бы, значит, постарались последователи Тома, с которыми ты теперь общаешься, как с самыми близкими друзьями. Скорее всего, Малфой решил, что Фаджу уже все равно ничего не повредит, раз он в отставку собрался, поэтому можно под шумок и родственницу освободить. Вот Мордред – и не наложишь запрет на пересмотр дела, потому что министр указание дал, да еще и в прессе растрезвонили. Придется проследить, чтобы общественность вспомнила, кто такая Лестрейндж. А то какие-то определения в статье обтекаемые… – Альбус потянулся к газете, пробежал глазами заметку, отыскивая возмутившие его слова, и зачитал: – В вину вменялась принадлежность к организации так называемых Упивающихся Смертью, – он раздраженно дернул рукой с зажатыми в ней страницами «Ежедневного Пророка». – Что значит «так называемые»? А метка на ее руке? Мордред! Сейчас у половины приближенных Корнелиуса есть такое же «украшение» на руке! – Альбус подскочил с места, когда осознал – открыто выступить против решения министра не получится. Оставалось лишь из-за чужих спин мутить воду, как это было тогда, когда противостояние с Томом еще только зрело в планах Альбуса. – У меня нет времени начинать все с начала! Да и смысла в этом сейчас я не вижу! Мне нужен Риддл! Риддл и его Камень, а не министерское кресло! А со своей мышиной возней за власть можете катиться к дьяволу! Как только я получу желаемое, все ваши попытки обрести значительный вес в обществе не будут стоить и ломаного кната! – в который раз за последние пару лет Альбуса вдруг снова накрыло волной неуверенности. – Я не мог ошибиться в расчетах – Том не погиб. Он обязан вернуться, чтобы я получил доступ к Воскрешающему камню, – на этот раз Альбус не кричал и не возмущался – его голос был чуть громче шепота, и в нем явно проступало отчаяние, точно так же, как и во всей его ссутулившейся фигуре, застывшей посреди директорского кабинета. Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы он смог взять себя в руки и вернуть самообладание, вместе с которым возвратилась и злость – на Риддла за то, что он столько лет скрывался, и на себя за то, что поддался приступу паники. – Если понадобится, я возьму в заложники студентов. Верные мне люди станут убивать их по одному, пока ты, Том, не вылезешь из своей норы и не подаришь мне то, что должно принадлежать мне, – почти беззвучно, лишь шевеля губами, пообещал Дамблдор. От его безумных слов на лицах давно почивших директоров Хогвартса, взиравших с картин на стенах, застыл неприкрытый ужас.
***
Барти отложил «Ежедневный Пророк» в сторону, предварительно по совету Регулуса внимательно прочитав все материалы, касавшиеся новой инициативы Фаджа.
– Ну что скажешь? Посмотри на имена тех, кто сопровождал министра. Это же наши начали кампанию по освобождению соратников. Да? Я же не ошибаюсь, как думаешь? – за долгие месяцы на лице Регулуса впервые появилась искренняя радостная улыбка, и Барти раздражало, что ее вызвали не его успехи, а какие-то сомнительные действия министра. – Интересно, им удастся всех вытащить или только Беллу?
– Кого ты имеешь в виду, когда говоришь «наши»? – словно и не слыша вопросов, поинтересовался Барти. Его голос был холодным, а тон недовольным.
– Ортодоксов, конечно же, – радость и оживление в глазах Регулуса потускнели – он уже понял, что чем-то не угодил партнеру.
