На второй день к вечеру Яро шевельнулся. Я почувствовал за спиной пустое пространство, провалился в никуда — я лежал! Какое счастье в этой минуте отдыха! Яро полз к дверям, на него сыпались проклятия, потому что он полз по людям, по сплетению человеческих тел, еще не мертвых, но уже полуживых. Я лежал не дольше нескольких секунд — меня заставили подвинуться и сесть. Каждый сантиметр пространства был вопросом жизни и смерти. Я долго трудился, пока мне удалось передвинуться к стене. Это усилие отняло у меня остатки сил, я ослабел и тяжело дышал. Не знаю, сколько прошло времени, пока я услышал голос Яро, говоривший мне:
— Подвинься, это мое место.
Он был прав, это было его место, более удобное, потому что у стены, и он резонно требовал вернуть ему опору. Ему, правда, было восемнадцать, но перед лицом смерти у всех равные права.
— Сейчас, минутку, вот только соберусь с силами… — прошептал я.
Вероятно, он не услышал, потому что крикнул еще раз и ударил.
Я шептал ему:
— Яро… минутку… сейчас… — Но он продолжал бить, а потом свалился на меня.
— Ты, скотина, — кричал он, — это мое место, убирайся отсюда!
Он еще долго меня бил, пока не подлез снизу, и теперь я лежал на нем, а другие кричали, что задыхаются, потому что вдруг стало еще теснее и всем сделалось нечем дышать. Но какое нам было дело до других!
Я видел глаза Яро, живые глаза на мертвом лице, видел ненависть в этих глазах.
Он сбросил меня. Я с удивлением подумал — откуда в нем столько сил? Теперь я лежал на ком-то другом, а вокруг не было ни сантиметра свободного пространства, хотя еще недавно здесь помещалось и мое тело. И теперь я пополз к выходу, расталкивая других, — я, у которого не было сил для того, чтобы сдвинуться и на полметра. Словно его удары и пинки, его рука высвободили во мне остатки бунта. Опершись о двери, я выпрямился и встал на ноги.
Ночь была звездной, на земле иней. Деревья стояли тонкие и голые. Я подождал немного, пока легкие привыкнут к обжигающему воздуху, после чего сделал пару шагов и лег на землю.
Спустя несколько месяцев, возвращаясь домой после длительного пребывания в больнице, я остановился в П. Поезд уходил вечером, и я бродил по городу, будучи еще очень слаб, полный тревоги за судьбу моих близких. Передо мной, на расстоянии нескольких шагов, шел человек с едва отросшим ежиком волос. Я обогнал его, не узнав.
Но он громко выкрикнул мое имя, заключил в объятия. Уже отъевшийся, в светлой рубашке, долго не выпускал меня из своих рук. Смеялся. Я видел дырку вместо двух зубов, выбитых надзирателем в каменоломне.
— Братишка! — кричал он. — Мы живы! Ты помнишь мои слова?.. Пойдем в горы, а?
Как это принято у приятелей, он хлопнул меня по плечу. А у меня вдруг перехватило дыхание и потемнело в глазах.
Я снял его руку со своего плеча. Уходя, чувствовал на себе его изумленный взгляд.
Аллея на вершине Замковой горы, плоская, как стол. Над аллеей сплелись зеленые ветви деревьев замкового парка, под деревьями скамейки, пустые в жаркую пору, и только мы вдвоем в этой аллее, любимом месте прогулок жителей местечка, Евгения и я, родители уже скрылись за воротами парка, только мы вдвоем, а внизу, у наших ног, — дома и сады, сонная река и серый неподвижный пруд. Все застыло в зное июльского полдня.
