Что это был июль, следует из даты, написанной маминой рукой на обороте фотографии, сделанной двумя часами позже: 15 июля 37. Именно в этот день, когда мы были приглашены к подруге мамы, кроткой пани Мальвине, на чай, Евгения вдруг ни с того ни с сего произнесла странную фразу — сказала, что хотела бы погибнуть в автомобильной катастрофе в прекрасный солнечный день, на извилистой горной дороге, восторгаясь красотой жизни и природы. Доля секунды — машина летит в пропасть — и все. Я посмотрела на нее с изумлением. Мне было тринадцать лет, а ей под сорок, и все наши разговоры крутились, как правило, вокруг обычных повседневных проблем: школа, книжки, подружки. Впрочем, и возможность поговорить-то выпадала довольно редко, она жила далеко — в угольном бассейне, в двух шагах от немцев, а мы на востоке, в двух шагах от русских, и приезжала раз в год, в отпуск, к старшей из сестер. Спала в столовой на узком диванчике, для нее в самый раз — она была миниатюрной и хрупкой, говорили, что это результат голодных лет Первой мировой войны. О тех временах напоминал и ее искалеченный палец на правой руке, пятый, самый маленький, который стал еще меньше после операции. Он безжизненно свисал, смешной, всегда с аккуратным розовым маникюром. Евгения во всем была такой аккуратной: и в том, как выглядела, и в том, что делала, и наверняка столь же аккуратно стенографировала деловые бумаги на трех языках — она была помощником директора угольного концерна в задымленном онемеченном городе. Позднее я не раз думала, что это окружающий ее немецкий дух воспитал в ней чрезмерную старательность и педантичность. Лицо у нее было круглое с мелкими чертами. Размер обуви 34-й. Вечером она плотно закрывала балконную дверь, боялась лягушек, прыгавших по садовой дорожке. Я смотрела на нее, пораженная неожиданным признанием, высказанным вслух желанием внезапной смерти посреди прекрасного пейзажа, — потрясенная и встревоженная. Мне хотелось что-то сказать, спросить, почему ее преследуют такие мысли, но она не ждала моих слов и будто бы не для меня говорила, шла быстрым шагом на тонких ножках, в платье цвета спелой вишни, которое подарила мне спустя несколько лет и в котором я была, когда меня забрали в рабочий лагерь при лигеншафте[75].
Едва я это написала (как-то само написалось), аллея Замковой горы на несколько секунд исчезла, и вместо нее перед моими глазами возникло картофельное поле в серой осенней мгле, послышались крики украинских охранников… всего на несколько секунд, и вот мы обе уже выбираемся из тумана: Евгения ускоряет шаги и на меня вообще не смотрит, а только на далекий неподвижный пруд, а на ее голове — чуть набок, кокетливо — шапочка, напоминающая птичье гнездо. Доля секунды — машина летит в пропасть — и все. А сегодня я говорю себе: какое мудрое у нее было желание.
Мы миновали ворота парка, и в глубине показался дом пани Мальвины и ее усатого мужа, терраса с сервированным к чаю столом, а перед террасой — родители, приветствующие хозяев и их красивого немолодого сына. Это он нас потом сфотографировал на лужайке под соснами фотоаппаратом с автоспуском, поэтому на снимке он тоже есть. Стоит с сигаретой и искоса поглядывает на Евгению, внимательно и благожелательно. А она отворачивается и смотрит в сторону. Только после войны, рассматривая эту случайно уцелевшую фотографию, я обратила внимание на его доброжелательный взгляд и на то, что она отвернулась, и подумала: может быть, у маминой приятельницы и у нее самой, у моей мамы, имелся какой-то тайный план, какая-то надежда: у одной — сын, немолодой, неженатый, у другой — немолодая, незамужняя сестра…
Через два дня после нашего чаепития Евгения неожиданно уехала. Отъезду предшествовал междугородный телефонный звонок, тоже неожиданный, потому что ей никто никогда не звонил. Она коротко поговорила, после чего объявила нам, что завтра уезжает домой. Мама посмотрела на нее и ничего не сказала. Утром мы поехали на извозчике на вокзал. Сухое лето, запыленные придорожные деревья. Дрожки катят прямиком к развилке за городом и там, где дороги расходятся, сворачивают направо, к станции.
Впереди еще пять лет, и у нас, и у Евгении. Она единственная из всех нас пойдет той самой дорогой, по которой сейчас катят дрожки, только на развилке повернет налево, на полевую дорогу. Там нет ни гор, ни крутых поворотов, пейзаж плоский, степной. Впереди еще пять лет. Поезд подошел пустой, он возвращался с последней, приграничной станции. Евгения в окне — маленькая, одинокая в пустоте коридоров и купе поезда. На прощание она помахала нам рукой с бессильно свисавшим мизинцем.
Под вечер, когда поливали клумбы, соседка Паулина спросила маму:
— А почему твоя Геня замуж не выходит? Такая симпатичная, образованная, на хорошей должности?..
— Наверное, пока не встретила того, с кем бы захотела быть вместе.
А Паулина:
— Годы летят, она уже не так молода…
— У тебя тоже столько тли на розах? Сущее бедствие… — отвечала мама.
