Потом они расположились внизу, на кухне, и в этом, думалось Натану, была своя извращенная логика. Ройфе сидел на табурете с коваными ножками, похожем на паука, елозил и раскачивался в каком-то экстатическом возбуждении; стол-остров, чью обширную, безупречно гладкую гранитную поверхность нарушал единственный изъян – раковина из нержавейки с двумя чашами разного размера, он избрал рабочим местом для проведения “первого оперативного совещания”. Натан сидел рядом на таком же стуле, но не раскачивался, а листал сделанные за последний час фотографии – ноутбук стоял перед ним на каменной столешнице. Электронные часы, которых Натан насчитал в кухне четырнадцать штук (в том числе на своем “Макбуке Про” и фотоаппарате, лежавшем рядом с ноутбуком, а также дверце морозилки холодильника SubZero, кухонной плите Wolf, духовом шкафу Jenn-Air и на руке у Ройфе – старенькие, дешевые, нелепые, с пластиковым браслетом), показывали от шести до девяти минут пятого.
– Ну вот, сынок, теперь ты видишь, с чем мы имеем дело. С чем нам придется разбираться.
– Не совсем, – откликнулся Натан. – Честно говоря, я в легком шоке. Вот с чем мне нужно разобраться.
Ройфе сочувственно покивал – не переставая раскачиваться и не сбиваясь с ритма.
– Ага, понимаю. Ну, этим-то мы как раз и займемся. Хочешь воды со льдом? А может, кофе? Или еще что-нибудь?
– Нет, спасибо. Все норм.
– “Все норм” – забавно. Забавное выражение, по-моему. Мы так не говорили. Мы бы сказали “порядок”, “все путем”. А теперь говорят “все норм”. Итак, что же мы имеем? Что произошло? Что ты увидел? Что снял?
– Я вообще-то смотрю и глазам не верю, – ответил Натан, ерзая на табурете: клеенчатое сиденье с цветочным узором слегка сползло, и он машинально пытался сдвинуть его задом.
– А ты попробуй сформулировать. Объясни просто и ясно, и тогда пойдем дальше.
Ройфе продолжал кивать и раскачиваться, теперь уже с сосредоточенным исступлением, как онанист – по-другому не скажешь, пытаясь и Натана довести до некоего непостижимого мыслительного оргазма, которого тот был явно не способен достичь. Итак, объяснить все просто и ясно.
– Ваша дочь Чейз маникюрными кусачками отщипывала кусочки своей кожи, складывала на игрушечные пластмассовые тарелочки из детского набора, а потом ела вилочкой из того же набора.
– Ага, ага. А каково, по-твоему, было ее душевное состояние в этот момент? Хотела ли она причинить себе боль? Ощущала боль? Наказывала себя за что-то?
Интересно, понимает ли Ройфе, что их разговор записывается, подумал Натан. Он запустил Garage-Band на втором рабочем столе “Макбука”, скрыв окошко программы (чтобы его открыть, стоило лишь провести тремя пальцами по сенсорной панели), а значит, сознательно или не вполне, Натан вел запись тайком. Как и часы, записывающие устройства были повсюду; записывалось все и всегда, словно гигантская дьявольская система резервного копирования Time Machine создавала копии и копии копий, уходившие в бесконечность. Кто воспроизведет эти записи? Кто станет рыться в них, подобно человеку, пережившему страшную бомбежку, который ищет на пепелище клочки одежды, некогда принадлежавшей его матери, теперь мертвой и голой? Натан Мэт сомневался пока, хочет ли стать героем истории под названием “Употреблено: совместный проект”, однако общение с семейством Ройфе – и кто знает, с кем еще – могло в конце концов иметь и юридические последствия, учитывая своеобразие жизни и профессиональной деятельности доктора.
Натан загрузил фотографии в Lightroom и обрабатывал их в процессе просмотра. Вытягивая пересвеченные участки изображения, он обнаруживал пугающие детали выражения лица Чейз, а вскрывая непроницаемые, казалось бы, тени, выявлял подробности ее страдальческих жестов; затем он экспериментировал со снимками как художник, слегка меняя их и придавая новый смысл, пока неочевидный, – однако как включить эти картинки в мифическую книгу Ройфе, Натан не имел представления. Они скорее подошли бы для статьи в “Медицинской хронике”, но и эта воображаемая статья казалась едва-едва брезжившей вдали зыбкой возможностью, превращалась в материал для “Хроник психопатологии”, где фотографий и вовсе быть не могло. Экспериментируя со снимками, Натан наблюдал уже известный ему феномен: в момент съемки он, фотограф, как бы отсутствовал, существовал в другой действительности, и только отсматривая кадры, переживал запечатленное событие, оно в нем разрасталось и приобретало форму – так кристаллизуется перенасыщенный раствор ацетата натрия, если бросить в него маленький кристалл. Но восприятие самого события опосредуется снимком, объективом, фотоаппаратом, реакцией матрицы фотоаппарата на свет – и именно это происходило с Натаном в настоящий момент. Он не был уверен, что видит отснятое обычным взглядом, впечатление обострял звук – щелчки зеркала и затвора, которые Натан слышал и сейчас, глядя на фотографии, – звук становился частью его видения, хотя сама Чейз вовсе на него не реагировала и, кажется, даже не замечала.
