Натан четко осознавал, что рассматривает фотографии обнаженной женщины, а рядом сидит ее отец и тоже на них смотрит. Ройфе, ясное дело, был необычным отцом, но некоторые снимки – так уж получилось – вышли эротичными, если не порнографическими, и Натан понимал: как бы сложно и тонко ни были структурированы эмоциональные фильтры Ройфе, он не мог этого не видеть. Вряд ли Ройфе вступал с дочерью в половую связь – пока, по крайней мере, нет, – но Натана беспокоило другое: он сам, вожделея Чейз все больше, будто бы совершал инцест, ведь ее старик-отец, который сидел совсем близко, натужно, прерывисто дышал юноше в щеку и внимательно смотрел на экран, силясь разглядеть нечто неведомое и, может быть, даже возвышенное, не мог не почуять этого вожделения. Опять же случай ретроспективного переживания: фотографируя, Натан, поглощенный процессом съемки, ничего такого не ощущал, но сейчас эти снимки, которые Ройфе увеличивал, уменьшал, просматривал со скрупулезностью хирурга, – снимки подтянутого нагого тела Чейз с бесчисленными микроскопическими увечьями, нанесенными ею себе самой (каждый квадратный сантиметр ее плоти, куда можно было дотянуться, словно подвергся нападению роя мошек; ранки морщили кожу, одни кровоточили, другие уже зарубцевались), возбуждали у Натана тревожные фантазии. Вспоминал ли Ройфе, глядя на обнаженную Чейз, тело своей умершей жены (в девичестве Розы Бликштейн, согласно статье в “Википедии”)? Преисполнялся ли от этих картин горько-сладкими эротическими воспоминаниями, некой кровосмесительной меланхолией?
– Мне кажется, она чувствует боль, – сказал Натан. – Вот здесь, на снимке, это видно. Чувствует боль, чувствует, как отрываются волокна, как острое металлическое лезвие отделяет клеточки кожи, прогрызает ее слои и ткань под ней. Но она смеется от боли каким-то странным беззвучным смехом – посмотрите, здесь это очень заметно. Она чувствует боль и хочет боли, хочет ее испытать, как бодибилдер, который тоже хочет боли и стремится к ней.
– То есть радуется, наказывая себя за что-то? Хочет быть наказанной?
– Кто? Бодибилдер?
– Да какой, к черту, бодибилдер. Девушка.
Натан увеличил фото на экране. Чейз ранила себя, и на лице ее отражалось не страдание, не мазохистское удовольствие, но экстаз. Почему экстаз? Ритуал, погружавший девушку в этот своеобразный транс – возможно, здесь имеет место классический случай того, что в психиатрии называют фугой? – был сложен и имел сюжет, некий утешительный для Чейз сюжет, да-да. Размышляя, Натан мысленно набрасывал короткую заметку. Ему бы записать это, чтоб не забыть, просто произнести вслух, а уж
Теперь Натан листал фотографии, где Чейз ела, снова увеличивал масштаб. Надо сказать, за столом вместе с Чейз сидели и другие люди и тоже поглощали частички ее плоти, разложенные по пяти тарелочкам с узором из бабочек и зайчиков. Девушка, похоже, играла разные роли, пододвигая к себе то одну, то другую тарелку: с первой ела аккуратно, со второй – небрежно, с третьей – жадно. Натан снимал с отраженной вспышкой, направляя ее на потолок и стены, и брал чайный столик крупным планом: тарелки и чайничек, чашки и пластиковые кексы со съемными верхушечками – ванильный крем, шоколадный, клубничный (в каждую из них была утоплена красная вишенка, очень похожая на настоящую), а также блестящие вилки и ножи основных цветов. Отражаясь от терракотовых стен, свет вспышки впитывал их теплый оттенок и окрашивал атрибуты таинственного чаепития ровным красноватым цветом глины, колеблющиеся тени придавали этой невинной декорации – чайному столику с детской посудой – зловещий драматизм, кусочки плоти, запачканные кровью, которые при другом освещении потерялись бы на фоне ярких пластмассовых тарелочек “Фишер прайс”, вышли объемными, как на рельефном панно.
