По замыслу генерала Баграмяна наступление строилось с исключительно высокой плотностью сил и средств на участке прорыва. За счет резкого ослабления остальных участков фронта, здесь сосредоточивалось 75 процентов соединений и частей, 87 процентов артиллерии и все танки. А ведь участок прорыва составлял всего 15 процентов линии фронта.
Вместе с тем для тех сил и средств, которыми мы располагали, сам участок прорыва был очень широк – около 25 километров (18 километров в 6 гвардейской армии и 7 километров – в 43-й армии). Поэтому войска фронта должны были наступать в одноэшелонном построении. На первый взгляд выбор столь широкого участка прорыва противоречил общепринятым нормам. Но, как мы знаем, уставные положения только тогда успешно претворяются в жизнь, когда командир руководствуется не буквой устава, но его духом, когда он мыслит творчески, учитывая конкретно сложившуюся ситуацию.
Местность на участке прорыва и в его оперативной глубине труднопроходимая, дорог мало. Чем уже участок прорыва, тем меньше доступных для передвижения войск и техники направлений, тем слабее, следовательно, будет сила первоначального удара по противнику. Много эшелонное, то есть в затылок друг другу, построение наших наступающих войск в этой трудной для маневра местности чревато перенасыщением боевых порядков, чревато тем, что вторые и третьи их эшелоны будут практически бездействовать, а противник, наоборот, сможет маневрировать резервами, снятыми с не атакованных участков. Короче говоря, для успеха операции, для выхода наших армий на оперативный простор громадное значение приобретает сила первого удара, его внезапность, взлом тактической зоны обороны немецко-фашистских войск в широкой полосе. Этим и руководствовался командующий фронтом, выбирая для прорыва 25-километровый участок.
Решение генерала Баграмяна вполне соответствовало его командирскому характеру, отличной оперативной подготовке, творческому мышлению.
Однажды я приехал в дивизию /28-я дивизия полковника Черняховского И.Д./, когда один из ее полков готовился к атаке на фашистов, занимающих деревню Осинушка. Решив побывать на огневых позициях и передовых наблюдательных пунктах артиллеристов, я пошел туда вместе с Черняховским. На передовую мы попали в момент начала нашей атаки.
Огонь противника был сильным и плотным, он прижимал пехоту к земле, и она залегла. Тогда Иван Данилович ровным, неспешным шагом подошел к залегшей цепи, громко скомандовал: «Перебежками справа по одному – вперед!» И не оглядываясь, пошел дальше, к деревне Осинушке. Рослый, красивый, с озорным блеском в глазах, он шел вперед, неторопливо расстегивая кобуру пистолета. Ну и я, конечно с ним, – отставать неудобно.
Пехотинцы поднялись и, обгоняя комдива, двинулись в атаку. Бросок вперед – залегли – опять бросок. Как на учениях мирного времени. Все ближе околица деревни, и вдруг ослабел огонь противника, и уже простым глазом видно, как, не выдержав напряжения атаки, срываются из траншей и бегут в свой тыл гитлеровцы. А Черняховский все также, не прибавляя и не убавляя шага, идет в боевых порядках пехоты и говорит что-то то одному бойцу, то другому, называет их по фамилии или по имени, шутит. Память у него была феноменальная, он помнил имена и фамилии едва ли не всех старых солдат своей дивизии… Наконец пехота ворвалась в Осинушку, закрепилась в деревне, а полчаса спустя уже отражала контратаку противника.
Насколько целесообразно командиру дивизии вот так, на виду у неприятеля, вести бойцов в атаку – это вопрос далеко не простой, и одними уставными положениями его не исчерпаешь. Многое зависит от времени, места и других обстоятельств, в том числе обстоятельств психологического порядка.
Напомню, что это был ноябрь сорок первого года, что фашисты захватили Калинин, прорвались на ближние подступы к Москве и уже громогласно торжествовали победу. А здесь на крохотном участке советско-германского фронта, под безвестной, затерянной в болотах деревушкой Осинушкой командир советской стрелковой дивизии ведет своих людей в атаку так, будто это он и его бойцы – завтрашние победители. Его пример воздействует не только на тех, кто сейчас с ним рядом, но и на многих других, до кого дойдет солдатская молва. Его уверенность поможет тысячам и тысячам бойцов и командиров преодолеть естественных для каждого человека страх смерти, который особенно увеличивают военные неудачи и тяжелые отступления.
Таков, на мой взгляд, психологический аспект проблемы. К сожалению, до войны, обсуждая, что должен и не должен делать командир такого-то ранга в таких-то обстоятельствах, мы упускали эту сторону проблемы, вообще слабо занимались военной психологией. Поэтому, как мне кажется, и на войне бывали у нас случаи, когда человек призванный руководить подчиненными, терялся, если в технически правильные его расчеты вдруг вторгались вопросы психологии – не только психологии своих войск, но и войск противника.