Упрямый Галилей полностью

О дружеском предостережении сказано вскользь, в придаточном предложении («dopo … esser stato am[m]onito»), тогда как главное предложение повествует о жестком предписании комиссара Сегицци, и акцент сделан именно на этом предписании, которое, как сказано в одном из последующих абзацев приговора, «было явно нарушено» Галилеем. Но в целом вся эта история изложена так, что у внимательного читателя возникает недоумение: если Беллармино ограничился отеческим наставлением («charitativa monitio») Галилея, причем это обстоятельство в приговоре подчеркнуто особо («benignamente avvisato et am[m]onito»), и нет никаких указаний, что Галилей стал возражать дружески настроенному к нему кардиналу, то зачем понадобилось строгое предписание? И заметим – в окончательной формулировке обвинения о нарушении Галилеем данного ему 26 февраля 1616 года комиссаром Сегицци предписания не упоминалось.

Разумеется, совсем проигнорировать мнения и желания Святейшего трибунал не мог, поэтому во второй части преамбулы приговора (Sentenza), где речь шла о написании «Dialogo», получении Imprimatur и событиях 1632 – 1633 годов, тон обвинения по нарастающей становится более суровым.

Уже начало этой части приговора вызывает изумление:

Поэтому нашим распоряжением ты был вызван в эту Священную канцелярию, где, допрошенный под присягой, ты признал, что названная книга была написана и опубликована тобой. Ты признался также, что писать ее начал лет десять или двенадцать тому назад, уже после того, как тебе было сделано вышеупомянутое предписание, и что затем ты испрашивал позволения напечатать ее, не сообщив тем, кто дал тебе такое позволение, что тебе было предписано не придерживаться, не защищать и не преподавать это учение каким бы то ни было образом».

Иными словами, дело было представлено так, будто Священная канцелярия получила информацию (чей-то донос или просто дошли слухи) о распространении зловредного и ранее осужденного учения, виной чему служила книга Галилея. Естественно, отцы-инквизиторы стерпеть такого не могли, немедленно ознакомились с сочинением тосканца, убедились, что он это «ложное учение» защищал и пропагандировал, и тут же вызвали ослушника в трибунал. Думаю, после всего сказанного выше нет необходимости специально доказывать, что события развивались несколько иначе (напомню только, что инициатива теологической экспертизы «Dialogo» исходила от самого Урбана VIII). Однако такое изложение истории публикации и последующей экспертизы книги было в пользу обвиняемого, поскольку означало, что судебный процесс был начат per via di denontia (по доносу или по причине слухов), а не per viam Notorii, что, как уже отмечалось выше, было бы для Галилея много опасней.

Кстати, именно поэтому приговор начался с изложения событий 1615 – 1616 годов. Действительно, если строить обвинение в соответствии с требованием Урбана VIII (автор, трактуя коперниканскую теорию как единственную («абсолютную») истину, виновен в игнорировании, а то и в отрицании, пусть неявном, важнейших атрибутов Бога), то тогда можно было начать прямо с момента публикации «Dialogo» или чуть ранее, с истории получения Imprimatur. Если же вести процесс по более мягкому сценарию (Галилей виновен в поддержке, защите и распространении учения, противоречащего буквальному пониманию библейского текста, и в нарушении увещания/предписания Беллармино/Сегицци), то тогда уместно было начать приговор с событий 1616 годов, причем излагать их в духе доноса Каччини1305. Тогда процесс 1633 года можно было представить как продолжение юридических действий, инициированных в свое время (1615 год) этим доносом и возобновленных семнадцать лет спустя в силу того, что Галилей «явно нарушил» данное ему в феврале 1616 года увещание/предписание.

Теперь обратимся ко второй половине абзаца, посвященного непосредственной предыстории процесса: