Минут через десять в дверь кабинета постучали, и к нам заглянул целитель.
— Пострадавший пришел в себя и может говорить, — сообщил он.
Затем целитель чутко повел большим носом.
— Кажется, здесь только что варили кофе, — сказал он. — Угостите и меня чашечкой?
— А господин полицмейстер уже уехал? — спросил его Миша.
— Его высокопревосходительство отбыл десять минут назад, — кивнул целитель.
— Тогда, прошу, — пригласил Миша.
Мы угостили целителя кофе.
— Благодарю вас, господа, — кивнул целитель, принимая чашку.
А Миша повернулся ко мне:
— Ну что, Саша, идем поговорим с нашим пострадавшим?
— Он в кабинете менталиста-психолога, — предупредил нас целитель. — Там кушетка мягче.
— А у вас в участке есть менталист-психолог? — удивился я.
— Разумеется, — мрачно кивнул Миша, — его высокое превосходительство, господин полицмейстер, решил, что полицейским совершенно необходима качественная психологическая помощь.
— И этот менталист-психолог тоже родственник полицмейстера? — догадался я.
— Само собой, — подтвердил мою догадку Миша.
Пострадавший от рук домового лежал на мягкой кушетке в кабинете менталиста-психолога. Его голова была забинтована. Светлые волосы беспорядочными вихрами торчали из-под бинтов. Щеку пострадавшего наискось пересекал уродливый старый шрам. В кабинете он был не один. Здесь же находился Степан Богданович Прудников, который просто светился от счастья.
— Здравствуйте, господа, — радостно приветствовал он нас. — Вы, наверное, еще и сами не знаете, как вам повезло.
— Добрый день, Степан Богданович, — вежливо кивнул я.
Прудников торжествующим жестом указал на кушетку.
— Знаете, кто это? — спросил он нас.
— Обознались вы, ваше благородие! — хриплым голосом перебил его пострадавший. — Плотник я, на шестой линии живу. Кого угодно там спросите, меня все знают.
— Врешь, — ласково сказал ему Прудников.
И повернулся к нам:
— Перед вами, господа, знаменитый Домовой!
— Домовой? — удивленно нахмурился Миша.
— Именно! — закивал Прудников. — Мещанин Кошкин из Вятской губернии. Высококлассный вор-домушник по прозвищу Домовой. Три года назад прославился на всю Столицу. Забирался по ночам в дома, пока хозяева спали, и прямо из спален уносил деньги и драгоценности, которые они оставляли на туалетных столиках.
Прудников весело подмигнул пострадавшему:
— Было дело, домовой?
— Спутали вы меня с кем-то, ваше благородие, — упрямо повторил пострадавший.
— Ты рожу-то свою в зеркале видел? — ласково спросил его Прудников. — Как же можно тебя с кем-то спутать? Мы его, голубчика, тогда всем управлением ловили и поймали. Правда, Домовой, поймали мы тебя?
Домовой угрюмо промолчал. На Прудникова он не смотрел — уставился в стену, решив не замечать нас.
— Взяли мы его с поличным, — не обращая внимания на молчание Домового, радостно продолжал Прудников. — Схватили, когда вылезал через окно из очередного ограбленного дома, и поехал наш мещанин Кошкин на каторгу в Архангельскую губернию. Да только и там ему спокойно не сиделось. Отвел глаза охране и сбежал, голубчик. И вот, пожалуйста, снова объявился в Столице. Ну, теперь-то, Домовой, ты у меня не в Архангельскую губернию поедешь. Отправишься ты, голубчик, на Нерчинские рудники. А уж оттуда не сбежишь.
— Степан Богданович, мы бы хотели допросить задержанного, — вмешался Миша.
— Допрашивайте, господа, — благодушно закивал Прудников. — И я, с вашего позволения, останусь. Мне, знаете ли, тоже любопытно послушать, что он расскажет.
— Как вы попали в дом скульптора Померанцева? — спросил Домового Миша. — Что вы там делали? Что с вами произошло, когда вы проникли в дом?
— Ничего я вам не скажу, — буркнул Домовой. — В Нерчинск, значит, в Нерчинск. Так тому и быть. Хуже всё равно не будет, а вы сами узнавайте, что вам нужно.
— Заговоришь, голубчик, никуда не денешься, — пообещал ему Прудников.
Но Домовой лишь презрительно фыркнул.
— Разрешите мне попробовать, Степан Богданович? — предложил я.
Прудников не стал возражать, только кивнул:
— Попробуйте, Александр Васильевич.
— Значит, не хотите в Нерчинск? — спросил я Кошкина.
Тот нехотя повернул голову и искоса посмотрел на меня.
— А кому же туда охота, ваше благородие? — насмешливо спросил он. — О Нерчинских рудниках все наслышаны. Охрана там злая, как цепные псы. Закуют в кандалы, спустят под землю и сиди там весь срок. Ни на солнышко посмотреть, ни свежего воздуха глотнуть.
— Ну, что ты врёшь, Домовой, — недовольно перебил его Прудников. — Под землёй держат только таких, как ты, кто сбежать пытается.
— Ну, вот я и говорю, — мрачно кивнул Домовой.
— А если не в Нерчинск? — спросил я, — если обратно, в Архангельскую губернию? Тогда будете говорить?
Домовой с надеждой посмотрел на меня.
— Это другое дело, ваше благородие, — согласился он. — В Архангельской губернии заключенные лес валят. Тоже не сахар, но жить можно. По крайней мере, не под землей.
— Ну вот, — кивнул я, — расскажите нам, что вы делали в доме скульптора Померанцева, а я попрошу полицмейстера отправить вас обратно в Архангельскую губернию вместо Нерчинских рудников.
