— Григорий Маркович изрядный шутник.
Гуревич печально вздохнул.
— Какой резон делать рекламу, когда нельзя заработать? Вот если б за остроты давали хотя бы пятьдесят копеек, я бы за месяц пошил себе барашковое пальто.
— Допустим, заработать можно. Лет десять за анекдот, — невозмутимо заметил Циммерман. Гуревич начал нервно обмахиваться газетой.
Тетка впустила нового гостя. Это был высокий блондин лет сорока, привлекательной наружности, в круглых очках и начищенных ботинках. Отчего-то он насупился при виде Воронцова.
— Проходи, Витенька, — Циммерман радушно расцеловал новоприбывшего в обе щеки. — Мой давний приятель Виктор Новожилов, начальник отдела промкооперации, член городской ревизионной комиссии. Вы не знакомы с Алексеем Федоровичем? Ведь ты бывал на Комбинате.
Воронцов припомнил, что где-то видел этого человека — на планерке или в директорской столовой.
— Не в городской, а в областной ревизионной комиссии, — поправил Циммермана «Витенька», не меняя угрюмого выражения лица.
— Так вы инженер с Комбината, — уточнил Гуревич, продолжая оглядывать Воронцова подслеповатыми глазками. — Секретный? Впрочем, не говорите — зачем мне это знать? А я, видите ли, простой сапожник. Ставлю набойки, выправляю каблуки, подшиваю валенки. Могу изготовить пару ботинок из вашей кожи.
— Спасибо, впишу этот пункт в завещание.
Циммерман усмехнулся и, проходя, ласково коснулся плеча Алексея.
— Рад, что вы пришли.
«У них какой-то заговор. Шпионы, политические? Впрочем, какая разница», — думал Воронцов, наблюдая за тем, как хозяин расставляет рюмки, вынимает из буфета графин с прозрачно-рубиновой жидкостью. Белые крупные руки доктора, лицо с чуть впалыми щеками, широко посаженными глазами и узкими, но довольно массивными челюстями выдавало породу, но заставляло вспомнить о каком-то животном или насекомом.
— Прошу любить и жаловать. Смородиновая наливка на чистом медицинском спирте.
Тетка внесла на противне большой пирог, распространявший сладостный жирный аромат. Гуревич одобрительно засопел, Новожилов перестал сверлить Воронцова мрачным взглядом и по-детски причмокнул.
— С чем пирожок? С курятиной? О, это я люблю.
— Ну, прошу за стол. Предлагайте тост, Гуревич.
Сапожник поднялся, двумя пальцами осторожно сжимая ножку хрустальной рюмки.
— Как вы знаете, в апреле нынешнего года было произведено снижение отпускных цен на такие продукты питания, как масло, сахар, мука, мясо, хлеб, рыба и водка… Также подешевели товары легкой промышленности и хозяйственное мыло.
— Только без политики! — поморщился Новожилов.
— Мы наблюдаем перевод на мирные рельсы легкой промышленности страны, — невозмутимо продолжал Григорий Маркович. — Вместо военной формы швейные фабрики начали осваивать выпуск бытовых вещей и обуви.
— Переходите к сути, — потребовал Циммерман.
Вскинув брови с комическим достоинством, Гуревич сделал паузу.
— Я лишь хочу сказать, что такой несерьезный человек, как я, переживший столь серьезные испытания в жизни, впервые за долгое время имеет основания для оптимизма…
— Выпьем за это, — оборвал Циммерман.
Гуревич еще продолжал:
— Хотя весь мой опыт говорит о том, что никогда и ничто не становится лучше со временем…
Выпили. Тетка вынесла миску дымящейся картошки, жареную курицу, овощной салат. Выпили за хозяина, начали звенеть тарелки — гости без особых церемоний набросились на еду.
Спирт с непривычки ударил в голову, и Алексей почувствовал, как утихает душевная тоска, донимавшая его в последние дни. Попробовал пирог — блаженство. Пересел в кресло у окна, о нем забыли, он наблюдал.
Доктор говорил:
— Интеллигенция заигралась в невинную жертву, как, знаете ли, проститутка в гимназическом платье. Ее, конечно, жаль, но совсем не так, как ей хотелось бы и как ей представляется. Интеллигенция не прочувствовала и не выразила великой трагедии вместе с народом, она вечно противопоставлена стихии народной радости. Как, впрочем, и народному гневу… Вечно умывает руки, как Понтий Пилат, а после принимает позу оскорбленной невинности. Противно! Вот когда интеллигенция научится смирению, отринет гордыню, по-настоящему почувствует себя частью большого народного тела, тогда, может быть…
— Золотые слова! — поддакивал Гуревич. — Время дало мне чудесную возможность отринуть гордыню. Кто я сейчас? Преуспевающий сапожник в промкооперации. Кем я был раньше? Бездельник, волокита, дурной студент, поэт средней руки. Мамаша держала литературный салон, папаша… Впрочем, не важно. Шатались по кабакам со всяким поэтическим сбродом… Кокаин, мелодекламация, Михаил Кузмин в туманном облаке обожания. Не слышали, товарищ Воронцов? Разумеется, откуда! Его близкий друг, Юрочка Юркун, был похож на вас. Тот же астеничный тип, что-то скандинавское… И поголовно все писали стихи, будто плотину прорвало.
— Вы мало рассказываете о том времени, Гуревич, — заметил доктор. — А жаль.
Гуревич замахал руками.
