Приблатненный шпаненок из нового пополнения где-то отнял газету и громко зачитывал под визг и вой босяков, подтянувшихся к нарам смотрящего. Сладко было слышать уркам, как товарищи из Политбюро костерят всесильного маршала — клоп, пигмей, авантюрист, фашистский заговорщик, продажная шкура. Выходило, что и в кремлевских кабинетах по-волчьему грызут друг другу глотки.
Май пел, свистал, плясал для общества, пока дневальный не устал кричать «отбой», а заглянувший пупкарь не пригрозил вызвать автоматчиков с собаками. Спать легли веселые, пьяные. Во сне Лёнечка снова видел бесстыжую девку, она трясла животом и белыми грудями, манила его. И только под утро пришлось вспомнить, что во время сна в бараке клопы впиваются, как черные раки.
Назавтра по роте был назначен банный день, и Лёне, хоть он чистый после бесконвойной жизни, пришлось за остальными тащиться в помывочную.
Зимой блатной народ в баню не загонишь, но летом, когда начинается духота и кожный зуд от липкого пота, многие идут в охотку. Даже Порфирий, который баню не любит от убеждения, что мыльная вода смывает с тела каких-то полезных микробов, и тот собрал узелок с постиранным чушками-прачками бельем, велел достать кусок земляничного мыла, которым особливо дорожил.
Пупкари для облегчения своей жизни в предбанник набивают сразу тридцать-сорок человек. Пока голые жмутся по лавкам, одежду отправляют в дезинфекцию — прожаривают в баках от насекомых. В углу два цирюльника скребут головы, подмышки и лобки, в угол сметают клоки волос. В другом углу баклану с распаренной рожей кольщик доводит хвастливую картинку — карты, бутылка, голая маруха и надпись: «Вот что меня сгубило».
Лёнечка стащил штаны, прыгая на одной ноге. Дал леща молодому раззяве за то, что под босые пятки ему выбил из носа соплю.
— Гляди, куда харкаешь!
Фомич, Трясогузка, Луков теснились возле Порфирия, поглядывая вокруг. Камча разминал шею, надувал могучие бицепсы, точно боксер перед боем. Прошел слух, что именно в бане Голод и его пристяжные получат заслуженную кару за гибель Хрыча, и многие ждали кровавого развлечения.
Однако Голод не появлялся. Толкались в очереди к цирюльникам какие-то бугаи, вроде бы замеченные в его окружении. Шестерил перед ними беззубый Костыль, бывший положенец, пойманный на крысятничестве и потерявший все блатные привилегии.
— Пойдем, Лёнечка, намылишь мне спинку, — проговорил Порфирий, видимо устав от ожидания. Он начал снимать белье, и Маевский невольно отметил, что синее от наколок тело пахана уже отмечено признаками старческой дряблости.
Зашли в помывочную, где стоял густой пар. Трясогузка вытолкал нерасторопных мужиков, из которых не все успели обмыться и выбегали в предбанник с грязными разводами мыла на рожах. Картина эта немного развеселила блатных, смех разрядил обстановку. Внесли две шайки кипятка, Лёнечка сунулся под кран с холодной, завертелся, радостно взвизгнул от обжигающей свежести.
Порфирий Иваныч подозвал, прилег на полку. Камча уважительно понюхал кусок земляничного мыла и передал Лёнечке. Жиган, не испугавшись фамильярности, зная, что в бане разрешено, уселся сверху на пахана, начал с силой разминать, намыливать дряблую спину.
Запотелое окошко, сквозь которое в помывочную пробивался свет, вдруг кто-то закрыл снаружи телогрейкой. Огромная тень возникла из пара.
— Надень валенок на шею! — крикнули страшно, и Лёня услышал рядом громкий хруст позвонков.
Привстал на полке смотрящий. Хлопнула дверь, окно осветилось, и растерянные каторжане, расступаясь, увидели, что в мыльной грязи на полу бьется в последней агонии могучее тело Камчи.
Порфирий слетел с полки к умирающему.
— Камча, Камча! Детенок ты мой! Да какая же сука?.. Да кто же посмел?!.
Изо рта умирающего лезла кровавая пена, глаза выпучились, кишки опоржнились с треском. Пахан завыл, расцарапывая себе лицо.
— Ля-ярвы! Су-у-уки! Урою тварей! Глотку порву!..
Зашли вертухаи с винтовками, уважительно, но твердо отстранили Порфирия, осмотрели тело. Тут же провели разбиралово.
Вылез Костыль, утверждая, что он главный свидетель. Божился, что Камча сам упал на мыльном полу и ударился головой об лавку — мол, видел своими глазами. Спорить было не о чем, труп унесли. Пока никто не глядел, Лёня успел еще облиться остывшим кипяточком из шайки.
По дороге в барак блатные негромко переговаривались, обсуждая происшествие. Не было сомнений, что шею Камче свернули пристяжные Голода, может, и сам Циклоп. Расправа была задумана и подготовлена так дерзко, что соратники смотрящего не скрывали своей растерянности. Порфирий шагал молча, играя желваками, крепко обдумывая свою беду. Подходя уже к двери, рядом с которой курил надзиратель Котёмкин, пахан глянул на Лёнечку, выедая взглядом нутро:
— Май, ты-то рядом был, что видел?
— А ничего, Порфирий Иваныч. Я ж вам спинку намыливал, на Камчу не глядел.
— Как же так выходит, Лёня? Костыль, гниль подшконочная, сильно зрячий оказался, а ты ослеп?
