Уранотипия [litres] полностью

Это был умный купец, и он сразу догадался обо всём. Он вспомнил жену, как она смотрит из окна и смешно морщит нос, когда чует просыпанный перец. Купец видел, как под тёмной кожей её рук проступают синие жилки, когда она кладёт ладони на круглый живот.

– Нет, – печально сказал купец. – Цена слишком высока.

– Ну, как хочешь, – расстроенно сказал демон. – Но может, попробуем? Вдруг ты приблизишься к дому, а навстречу тебе выбегут смешные лопоухие щенки… Щенки! Ты отдашь мне щенков, которые родились, пока ты был в странствиях, а?

– Ты же знаешь, я не могу рисковать.

– Это мудро.

– Конечно. Во всяком случае, я никогда не буду старым и у меня не будут болеть ноги. Я никому не буду обузой.

– Это мудро вдвойне, – согласился демон и исчез.

Время снова начало свой отсчёт, задул ветер, и чёрные фигуры приблизились.

Превратившись в духа, купец прилетел в свой дом.

Жена спала, но он говорил с нею.

«Прости меня за всё, и за то, что я теперь не смогу быть с тобой. Выбери себе нового мужа, а не выберешь, живи так. Ревность не жжёт моё сердце. Сколько мужчин ни побывает на твоём ложе, я не расстроюсь ни разу. Жизнь должна продолжаться, а ребёнок – расти».

Он перевёл взгляд на младенца и понял, что это девочка.

В этот момент он увидел, что его дочь не спит и молча смотрит на него. Глаза её были как чёрные бусины.

Надо было бы что-то сказать дочери, но он не нашёл нужных слов.

Любовь к жене была так сильна, что её хватило и на ребёнка – этот некрасивый красный комочек. Девочка, кстати, не плакала, она была молчалива, будто знала какую-то тайну.

Он подул ей в лицо, и девочка улыбнулась, словно узнала отца.

Стоя на петербургской набережной, Витковский покрутил головой и отогнал от себя воспоминания прошлого: жару, пыль, часовню на далёкой реке и купца, пристававшего к нему с докучными вопросами. О чём он спрашивал? Нет, Витковский уже ничего не помнил.

В этот момент на другом краю мира скрипела повозка со скарбом русских путешественников, длился долгий переход, и задремавшему подполковнику приснились два англичанина: капитан Честней и капитан Линч, с которыми он говорил в Антиохии. Англичане поведали ему о предполагаемом строительстве канала к Евфрату.

Подполковник вёл с ними бесконечную беседу, а сам пытался понять, зачем они рассказывают о разборных пароходах и удивительных паровых лопатах.

Наконец он ответил, что до Багдада согласно профилю местности нужно строить не канал, а железную дорогу. Англичане переменились в лице, и один из них стал вдруг говорить о его, Львова, провидческом даре. В нынешнем сне один из англичан приблизился к нему, и полковник уже не мог понять, это капитан Линч или капитан Честней. Английский глаз занял всё поле зрения, поворочался, а потом голос из-за него сказал, что самое главное запечатлеть невозможно. Один поэт хотел описать замок хана в Ханабалыке, который он видел, накурившись опия. Но слуги сказали, что к нему гость из Порлока – дрянь город, последний город, хуже Бирмингема, поверьте, мой русский друг, – но в гостиной никого не было, пришелец исчез, как и картина ханского дворца, всё растаяло. Ничего у вас не выйдет, ничего…

Сон прервался, и подполковник вернулся в прежний мир – жары и пыли, повозка скрипела, пел вполголоса какую-то арабскую песенку молодой капитан, а Максим Никифорович обмахивался женским веером.

«Англичане ничего не знают, это всё сон, – думал подполковник. – Англичанам интересно, как мы будем действовать в Сирии – пойдём ли с севера, из Анатолии, или же окажемся на востоке, где от империи норовит отложиться Багдадский пашалык. Они хотят меня подтолкнуть к тому, чтобы я писал в отчётах об удобстве десанта, но десант затруднителен из-за гористости берегов. И всякий десант погибнет там бесспорным образом. Получится ли дело, о котором пишет старец Сергий, мне неведомо, а морского десанта не надобно».

Сергий – именно так звали русского монаха, – как мертвец, лежал в своей келье, похожей на склеп. Ему был не нужен солнечный свет, и он питался крошками, будто воробей.

Всё реже он выплывал из своих снов в обыденную жизнь. Его окружала чужая земля, где не замерзают реки, но жестокость людей всё та же. Людей больше не распинают, но дай только волю – вспомнят старые способы убивать и мучить друг друга. И это не зависит от того, кому и как они молятся, в каком месте они живут, замерзают ли их реки, или у них вовсе нет рек, наполнено ли их небо холодом или сочится зноем.

И старик превратился в маленького мальчика, смешного и лопоухого.