Уранотипия [litres] полностью

Мальчик решил дождаться Яблочного Спаса, чтобы увидеть вместе со стариком тех двух птиц. Но старый монах умер в марте, когда ещё не сошёл снег. Он заснул, сидя у святого источника, и мальчик обнаружил его не скоро, только когда поехал с бочкой за водой. Мёртвый старик сидел ссутулившись у родника, и на плече его сидела птица ворон.

Мальчик подумал, что птица эта довольно мрачная, но она не собиралась клевать мёртвое тело, так что он не стал её сгонять. Когда он вернулся с монахами за мертвецом, ворона уже не было.

Теперь послушник, приходя в монастырский храм, долго смотрел на русских птиц. Русские птицы были Сирин, Алконост, Гамаюн и Жар-птица, иначе называемая «Феникс».

Главных русских птиц отличали от прочих человечьи головы. Другие люди говорили Фёдору, что это головы женские, но он считал, что мёртвый монах прав: то были ангелы. Может, не самые главные, но посланные свыше. Поэтому, когда он смотрел на Алконоста, чья голова была в сияющем нимбе, то думал, что видит перед собой ангела, только зачем-то поросшего перьями. И Алконост-ангел пел для него.

Итак, вместе со стариком не вышло навестить яблоневый сад. Но и в одиночку Фёдору не удалось там увидеть Сирина с Алконостом.

Однажды он поехал за водой и вдруг испытал тревогу. Что-то чёрное было перед ним в кустах, дрожало, трепалось ветром, и печальный голос стелился по земле. Ничего не было понятно, кроме того, что жизнь мальчика тут заканчивается, и сперва он решил, что речь о смерти. Но нет, ему говорили о чём-то другом, что важнее смерти. И он заплакал оттого, что не мог понять о чём.

Когда он вернулся со своей бочкой в монастырь, то обнаружил, что туда заявились солдаты. Они были веселы и грубы, от их зелёных кафтанов пахло дымом и табаком. Монахи жались по стенам, потому что на стороне солдат была сила орла с двумя головами и государя, что воевал со шведами. Незваные гости приехали за деньгами и другим металлом. Гулко ухнул со звонницы колокол, брызнув бронзой. За ним последовал другой, а затем и остальные.

Один из колоколов, впрочем, оставили, и ветер пел в его устье. Эта песня ветра была так же печальна, как песня птицы Сирин.

Фёдора заставили грузить в телегу осколки колоколов. Когда телега тронулась, он вдруг ощутил удар приклада в спину. Да что тут было спорить, и он пошёл туда, куда его вели.

Началась новая война со шведом, и Фёдора с обозом погнали на юг.

Мальчика определили помощником к пушкарям. Он исправно толкал тяжёлые пушки, вязнувшие в грязи, а потом прислуживал солдатам и сам не понял, как обнаружил на себе красный кафтан с синими обшлагами. Фёдора взяли в оборот, и он оказался смышлён и удачлив. Оказалось, что он хорошо понимает язык пушек, будто колдун – язык птиц.

Войско вошло в жару, как в реку. Фёдор крутил головой: пейзаж был удивителен, даже избы тут были другие. Другим было и небо: днём – раскалённым, как сковорода, а ночью – усыпанным звёздами, как яблоками. Звёзды были крупнее, а созвездия крутились чуть по-другому – набекрень.

Но сейчас он увидел в чёрной выси, среди россыпи огней, голубя и ворона. Голубь отворачивался от него, а ворон подмигивал белой звездой – дескать, свидимся.

Наконец армия встретилась с врагом, и начался бой.

Фёдор состоял при пушках, к которым пробились шведы. Двух бомбардиров убило сразу, офицер лежал с разрубленной головой, и, оставшись один, Фёдор начал отбиваться от пикинёров банником.

Рядом трещали фузеи, белый дым облаками стелился по полю, оттого Фёдору казалось, что они дерутся в раю.

Вдруг что-то вспыхнуло у него в голове, и Фёдор увидел Жар-птицу. У неё была красивая женская голова, но лица её он не разобрал, потому что свет от птицы был слишком ярким.

Светящееся существо на мгновение обняло его, потом оттолкнуло прочь, и Фёдор упал на землю, не чувствуя боли.

«Пресвятая Богородица! – подумал он. – Что это со мной?» Фёдор лежал на спине и закрыл глаза от страшного жара. Когда он вновь открыл глаза, чтобы понять, где враги и есть ли рядом свои, то никого не увидел, даже приподняться у него не получилось.

Повернуть голову Фёдору тоже не удалось. Он так и лежал с банником в руках и смотрел в небо.

В этот момент он услышал странную, чарующую песню, о которой его предупреждал старый монах. Песня была бесконечной и радостной, и Фёдору показалось, что он взлетает.

Это ему не понравилось.

– Кыш, – сказал он птице в вышине.

И пение прекратилось.

Больше не было ничего – ни птиц, ни войны, только тишина и небо. Оно оказалось ярко-голубым, и по нему бежали белые пятна – то ли клубы порохового дыма, то ли облака. Выстрелов он не слышал. «Как хорошо, – подумал Фёдор, – торжественно, как в церкви. Как хорошо, что теперь оно не отражает моего лица, такого глупого и безобразного».

Он чувствовал счастье, будто в детстве, когда никуда не надо было бежать. «Нет ничего, кроме этого огромного неба, да и не надо», – решил он, когда облака унесло ветром.