Уранотипия [litres] полностью

Львов пошевелил ногой большую головешку, и что-то блеснуло.

Странный сгусток тускло светился среди черноты угля, будто бок самовара. Львов всмотрелся – это было золото Соломона.

Пётр Петрович двинул сапогом, и проклятое вещество исчезло с глаз, сохраняя загадку. Прочь, прочь адская материя бунта, чем бы ты ни была.

И жёлтая блёстка послушно растворилась в подольской земле, как и не было её.

Осенью 1833 года близ Невского проспекта штабс-капитан Львов столкнулся с человеком, показавшимся ему знакомым. Человек этот был нервен и быстр и при столкновении тут же схватился за трость. Прошла чуть не минута, но они узнали друг друга – одновременно.

Это был молодой новороссийский чиновник, которого Львов помнил по Кишинёву.

Оба смотрели друг на друга, будто на привидения. Они и были призраками той, прошлой жизни, которая уже не вернётся никогда.

Чиновник постарел и как-то облез, бакенбарды были не так задорны, – в общем, настали иные времена.

Пётр Петрович напомнил ему жаркую весну на юге и осёкся, потому что не хотел поминать без нужды несчастного Павла Ивановича.

Но чиновник сам перевёл разговор на него. Со внезапной злостью он сказал, что Павел Иванович – фигура скорби, но не может простить ему того, что он обманул молдавского господаря и представил Этерию императору Александру отраслью карбонаризма.

Львов подивился этой вспышке раздражения, но сообразил, что чиновник мстит не памяти Павла Ивановича, а собственной молодости, жарким спорам над скатертью с пятнами вина. Нас мало, да и тех уж нет. Истлел в своей венской могиле Ипсилантий, умерший после австрийского плена, а жена его сошла с ума. Где покоится прах Павла Ивановича – вовсе неизвестно. Нет и многих других, кто спорил за столом, накрытым нечистой скатертью в тот давний год. Нас мало, да и тех уж нет.

На вопросы столичного жителя о своей службе Львов отвечал, что всякий государев слуга живёт на войне, а в остальное время к ней готовится.

Чиновник отчего-то развеселился и сказал, что ныне издаёт журнал и пишет по истории – о возмущении яицких казаков. Тема была не из главных, и Львов неосторожно произнёс:

– Вам бы оборотиться к временам Смуты.

Его собеседник нахмурился, и Пётр Петрович понял, что сказал глупость. Кажется, его собеседник что-то написал о Смуте, ещё о чём-то, что миновало Петра Петровича даже слухами, пока он был в персидской, а потом турецкой кампании.

Они сухо попрощались, и Львов ступил в проулок к Генеральному штабу.

Там сквозь арку виднелся столп, с которого махал рукой ангел, давая прощение живым и мёртвым.

Полковник Кторов лежал на жёсткой кушетке. Он будто плавал в абсолютной тьме на втором этаже своего столичного дома, как дрейфует в ночном штиле судно. Дом Кторов купил недавно, задорого, глупо и неуместно. Он оказался неуютным, полным сквозняков и хлопающих дверей.

Нужно бросить всё, просить отставки и ехать в имение. В Рязань, упасть туда, как в реку в детстве, нырнуть с мостков, что строго запрещалось барчуку. В Рязани сам воздух был счастьем, не повторившимся нигде: ни в парижских оранжереях, ни в знойных садах Востока. Там же случилась непозволительная любовь, которой он не мог забыть. Но рязанское имение расстроено, и дом там куда хуже здешнего. Бурмистр писал, что урожай плох уже второй год, а в барском доме течёт крыша. Да не важно, что писал бурмистр.

Сейчас можно просто лежать и ждать тусклого петербургского рассвета.

Он проснулся оттого, что чесалась нога. Ноги у него не было уже тридцать лет, а вот поди ж ты, она болела.

Тридцать лет подряд полковнику раз за разом снилось, как он лежит на мокрой от крови траве. Небо над ним чистое-чистое, и ему, тогда ещё прапорщику, кажется, что он видит, как там, низко-низко, пролетают ядра. В тот момент ему привиделась не мать и не Господь заглянул в глаза, а та девушка, с которой он сошёлся в папенькином имении.

Ему дела не было до неба, и важно было только её лицо с бледными впалыми щеками. Оно проступало сквозь огонь и дым, делалось этим огнём и дымом, и отчего-то казалось, что сидящий там, за белыми пороховыми облаками, начальник всех начальников позаботится о нём.

Женщина была главнее всех воинских и гражданских начальников и могла приказывать им всем. Так и случилось. Прапорщик Кторов лежал с раздробленной ступнёй не так долго, потому что на него обратил внимание сам император. Пухлый карлик ехал в окружении свиты среди трупов, и ему понравился мёртвый русский артиллерист, валявшийся у заклёпанных пушек. Неизвестно, впрочем, что ему понравилось больше: внешность мертвеца или сноровка, с которой они при жизни распорядились своими орудиями, чтобы их не обернули против них враги. Но тут Кторов застонал, и скоро бесчувственное тело подняли и положили на носилки. Так началась его жизнь в недолгом плену.