Уранотипия [litres] полностью

– Я с ним вёл разговоры и метафизические, и политические, и нравственные. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю, – продолжил чиновник.

Пётр Петрович решил было, что эта болтовня никогда не кончится, но тут подъехала коляска с какой-то дамой, что стала подавать новороссийскому чиновнику непонятные знаки. Молодой человек свернул разговор, будто спрятал рукопись в карман, и простился с Петром Петровичем – хоть и чересчур пылко, но быстро.

Львов проснулся на рассвете, когда петух ещё только начал чистить горло.

Вокруг дороги и домов пластами туманов струилась украинская ночь. Он долго лежал на спине, изучая мушиные следы на потолке. Вдруг Львов услышал странный разговор, заставивший его подойти к окну. Внизу с ноги на ногу переминался офицер. Судя по всему, он что-то обещал человеку, стоящему спиной, по одежде и выговору – еврею. Львов видел только огромную шляпу и пыльный, будто посыпанный мелом, сюртук. Судиться у жида было в порядке правил, к тому же им часто не платили, а просто палкой гнали прочь. Но отчего это делать в столь ранний час и тайком – непонятно.

– Получится, – говорил еврей. – Обязательно получится. Только нужно ещё денег. Для того чтобы получить гельд, нужен гельд.

Офицер соглашался, но объяснял, что гельда и не хватает.

– Мы же договорились, Соломон, – бормотал офицер с нотой унижения в голосе, и Львов отошёл от окна, чтобы не слушать, как офицерская честь трещит под напором золота.

Когда он сошёл вниз, хозяева ещё спали, и босая девка поставила перед ним рассыпающийся шрапнелью сыр и кислое вино в кувшине.

Утренний холод нравился Петру Петровичу, ему всё нравилось, особенно после стакана лёгкого вина. Всё прекрасно, если бы не слухи о растрате полковником казённых сумм.

Он был принят полковником в обед, время святое и свободное от службы. С крыльца бросился прочь молодой офицер, чрезвычайно похожий на утреннее видение. Вообще же, офицеры тут не ходили, а бегали.

Львова провели к хозяину. Стол был прост, но обилен. Они вспомнили былое, Париж и девицу Ленорман. Павел Иванович молвил с некоторым удовлетворением рационалиста:

– Она сказала, что меня ждёт виселица. В России не вешают дворян, а я не склонен к греху самоубийства. За мной пошёл друг мой, Сергей, и Ленорман, раскинув карты, стала и его по привычке пугать виселицей. Наверное, именно тогда я стал окончательным матерьялистом.

Поскольку они уже долго разговаривали о величинах метафизических, то к жаркому беседа перешла в пространство реального.

– Помните возмущение, случившееся тогда в Греции? Оно ведь было произведением определённого Тайного общества. Это общество решило, что время соединило все обстоятельства, могущие содействовать успеху. – Хозяин окунул разговор в прошлое, как соломину в масло. – А нам тогда было рано вмешиваться, теперь же имеет смысл думать о чудесной справедливости для России.

– Всё переменилось. Нынче в цене «завод» и «машина», в чудо мало кто верит, – заметил гость.

– Да, чудес не бывает, всё движется наукой, а в основе любого общественного движения – матерьяльная выгода. Малая копейка движет народом, и он сворачивает горы. Но распределена эта копейка неправильно.

Казённые суммы выплыли откуда-то и стали у стола на манер докучного лакея. Пётр Петрович поёжился, не зная, как начать говорить о деле.

– Вы хотите переменить мир, чтобы он был справедлив, но где взять ту самую копейку?

– Есть у меня один жид, – сказал полковой командир многозначительно. – Он может решить матерьяльные проблемы переустройства.

– Ну а чем вы потом расплатитесь с ними? Да и возьмёте ли вы у жида деньги на святое дело?