Уранотипия [litres] полностью

Женщина на костре походила на Орлеанскую деву, и Кторов почувствовал себя одним из своры убийц. Он понял, что его любовь давно погибла, рассыпалась пеплом по полям, она убита безумным ревнивцем и нет ей поминания на земле. Старик на деревянной ноге ощущал жар на своём лице и понимал, что в огне погибает не опостылевшая сырая зима. Там приносится жертва, и понятно, как исчезла его любовь.

Масленица строго смотрела ему в лицо, и глаза её были печальны. Кторов видел, что она всё знает и что будут войны. Многие умрут, мир продолжится без них, и никто не пожалеет убитых. Потом придут новые войны, такие же бессмысленные, и снова будет бушевать пламя.

Огонь бесновался, и сквозь пламя стали видны прутья, будто кости скелета. От жара они выгибались, и чудилось, будто человек в огне машет руками, прощаясь.

Кторов отвернулся и зашагал прочь, стараясь не оскользнуться на мокром снегу, перемешанном с глиной.

Капитан Моруа вдруг обнаружил, что забыл вкус вина. Он много лет не был на родине, да что там – в тех странах, где вино привычно. Найти вино можно было и здесь, но привычка была утеряна, а привычка – это главное из того, что составляет удовольствие.

Он привык к тому восторгу, который приносит глоток воды среди зноя, а вкус вина, лёгкий дурман от него, казался приметой детства. Хотя как раз арабы придумали слово «алкоголь». Арабы тут были подданными турок, но сама природа принадлежала им, как она принадлежала раньше изгнанным евреям.

Меж тем Моруа читал книгу из русской жизни. Книгу написал немец, живший в России, – по крайней мере, так значилось в предисловии. Это был роман, полный страстей, и рассказывал он о часовщике-турке, поехавшем служить русскому царю. Было у турка три шубы, потому что его предупредили, что русское лето хуже турецкой зимы. Предупредили его также, что у русских всего по три, потому что они почитают Троицу, а летом у них три праздника. Это три Спаса, каждый из которых наполнен особым смыслом.

И действительно, лето кончалось, и был турку явлен Медовый Спас. Тогда турок надел первую шубу, самую холодную. За первым праздником пришёл Яблочный Спас, и тогда турок надел вторую. Наконец пришёл Ореховый Спас, и турок надел третью шубу, но всё равно не согрелся.

Согрелся он в постели царицы, которая положила глаз на молодого красавца. Так сошлись южный зной и жар русской печи. Тут время остановилось, как всегда бывает в любовных романах, прежде чем всё завертится снова. Но русский царь, что утром, до завтрака, смотрел, как рубят головы, прознал об их связи, и турок бежал из Московии.

Моруа подозревал, что с сюжетом что-то не так, но ему были важны детали. Он выписал в книжечку названия – Медовый Спас, Спас Яблочный и Спас Ореховый – и подумал, что этим можно блеснуть в разговоре с русским топографом.

Несмотря на свою наивность, роман капитану Моруа нравился. Нравилась ему мысль о том, что на Руси полагается ходить в трёх шубах, и то, что русские женщины любят турок, в которых сохраняется жар родного солнца, и то, что в романе было множество деталей – вроде русских храмов, на которых днём и ночью гремят колокола, и что время в России течёт то взад, то вперёд, – и что русские считают себя жителями Третьего Рима, который наследует Константинополю, а Константинополь, в свою очередь, наследует Риму на берегах Тибра. Обычно, произведя этот счёт, русские спохватывались и говорили, что всё это не так важно, потому что по-настоящему Москва наследует другому вечному городу, в центре которого сейчас сидел капитан Моруа, тоскуя по французскому вину.

Он перелистывал страницы, русская царица заламывала руки, и груди её тряслись от желания (тут немецкий автор был особенно подробен), турецкий часовщик спускался по связанным простыням с Кремлёвской стены к реке, где его ждал утлый чёлн, а царь грозил ему из окна топором.

Этот чёлн нёс турка по Волге, где его укрывали от царской погони единоверцы, но самым интересным для капитана Моруа оставались те вставки, где автор описывал копию Иерусалима, который построил русский царь (видимо, после того, как насытился видом отрубленных голов и позавтракав).

Русский Иерусалим стоял в ледяной пустыне, и местный хамсин, за неимением песка, обсыпал обетованный город колючим снегом. Русский Кедрон замёрз, русский Иордан покрылся льдом, Хермон и Фавор были запорошены белым, и царь, за недостижимостью турка, заносил топор над головой своей жены. Так было принято в далёкой стране в те годы.