Разоблачённый из мантии, он был неправдоподобен. Светло-бронзовый фрак с обгрызенными фалдочками, шалевый жилет и полосатый галстучек выдавали путешественника-иностранца. Гриделеневые брючки были меланхоличны, а палевые штиблеты звучали резко, как журнальная полемика. Так он нарядился на официальный экзамен[9].
Почему важен этот эпизод? Потому что Тынянов даёт слово Грибоедову, который думает о своей смене:
Вот он, ветреная голова. Вот он, новое светило, профессор, писатель, путешественник. Новый остроумец, который грядёт заменить старых комиков двадцатых годов, сданных сразу в архив, глубокий учёный, склонный к скандалам со псом.
Грибоедов с какой-то боязнью сжал его руку.
Рука была холодная, это было новое, незнакомое поколение[10].
Удивительным образом Сенковский занимался всем: от литературы Востока до скандинавских саг, от этнографии до истории музыки. Заходил он и на территорию точных наук: от математики и физики до химии и медицины. Можно сказать, что он был поверхностен (так всегда бывает с расширением научных интересов до горизонта и далее), но при этом получил целый ворох степеней и званий. И одними интригами такого не добиться. Да, по рекомендации Булгарина он стал членом Петербургского вольного общества любителей словесности. Но он был ещё членом Азиатского общества в Лондоне, Копенгагенского научного общества, членом Варшавского общества любителей наук, Учёного общества в Кракове и, наконец, членом-корреспондентом Российской Императорской академии наук, став основоположником российской ориенталистики.
Последний раз Сенковский-Сеньковский появляется на страницах тыняновского романа в наглухо запертой комнате без окон, где воздух плотен, как кисель. Перед Сеньковским лежит на красной подушечке, как мертвец в гробу, алмаз, который персы прислали взамен убитого Грибоедова. Сеньковский с лупой изучает надписи на алмазе и бормочет:
«Пишите. Каджар… Фетх-Али… Шах султан… Тысяча двести сорок два… Написали? В скобках: тысяча восемьсот двадцать четыре. Это награвировали всего пять лет назад. Надпись груба… да, она груба… Видите, как глубоко… Пишите: Бурхан… Низам… Шах Второй… Тысячный год. По-видимому, правитель индийский. Шестнадцатый век. Пишите, – грубо сказал он, – сын… Джахангир-шаха… Тысяча пятьдесят первый год. Напишите в скобках: Великий Могол. Великий Могол. Написали? Тысяча шестьсот сорок первый год после Рождества Христова. Скобки.
Цена крови. Его убил его сын, Авренг-Зеб, чтобы захватить. – И он ткнул пальцем в подушку. – И ещё он убил своего брата, я не помню, как его звали, Авренг-Зеб»[11].
Итак, Сенковский был знаменит как учёный, успешен и вдруг отошёл от всего этого, устроился цензором (и был от этой должности отставлен) и после этого по-настоящему занялся литературой.
Он писал и раньше, комбинируя собственную выдумку и переводы (тоже собственные) восточных текстов. Бедуины и бедуинки, турки и арабы и прочий восточный орнамент пользовались спросом в «Полярной звезде» и «Северных цветах». Ничто не мешало ему участвовать в изданиях совершенно разных направлений – например, в «Полярной звезде» Бестужева и Рылеева, а затем в «Северной пчеле», где ещё в 1827 году он сочинил памфлет с длинным названием: «Письмо Тутунджи-оглы-Мустафа-аги, истинного турецкого философа, г-ну Фаддею Булгарину, редактору „Северной пчелы“; переведено с русского и опубликовано с учёным комментарием Кутлук-Фулада, бывшего посла при дворах бухарском и хивинском, а ныне торговца сушёным урюком в Самарканде». И наконец, в альманахе Смирдина появились тексты под псевдонимом Барон Брамбеус, взятом из лубочной повести.
![Книга скворцов [litres]](/_next/image?url=https%3A%2F%2Fimg.chitka.online%2Feboox-media%2Fcovers%2Fkniga-skvortsov-litres.jpg&w=828&q=75)
