Суммарная активность Кыштымского выброса была намного ниже Чернобыльского, но челябинские отходы содержали долгоживущие элементы стронций-90 и цезий-139 с периодом полураспада, за который вещество теряет половину радиоактивности, до тридцати лет. Стало быть, существенную активность эти элементы теряют через сотню лет. С плутонием и того хуже: он распадается тысячелетиями. Официальная информация о техногенной катастрофе в Челябинске-40 была опубликована через тридцать лет, как специально после того, когда активность стронция и актуальность темы снизились вдвое. Подвиг ликвидаторов отражён в кратких строках стихотворения Олега Пенькова:
Общая лечебная система к изучению заболеваемости и влияния радиоактивного выброса на здоровье населения не допускалась из-за секретности и закрытых сведений. Трагичной оказалась судьба Татарской Караболки, образованной бежавшими татарами после взятия Казани Иваном Грозным. С той далёкой поры мусульманское поселение процветало, славилось мастеровыми, умельцами, учёными и управленцами, пока не грянул атомный удар. У многих из тех, кто в момент аварии работал в поле, пошла кровь из носа и ушей. При виде зарева сельчане попрятались в домах, решив, что началась война. Собаки выли, глядя на небо, откуда шла невидимая угроза. На следующий день выпал серый «снег», на уборку которого жителей мобилизовали под надзором милиции и солдат. Осадки убирали голыми руками, без каких-либо средств защиты. И уж совсем непонятно было школьникам, которых пригнали на поля, зачем закапывать и хоронить в земле выращенный урожай?
В 1959-м исполком Челябинского областного Совета депутатов принял решение о переселении Татарской Караболки и Багаряка, но его исполнение почему-то не состоялось, и жители были брошены на произвол судьбы. Разрушенная инфраструктура, распущенный колхоз, безработица, онкология и отсутствие чистой питьевой воды. Хлеб выращивался на заражённых полях, скот выгонялся на такие же луга, «эксперимент» продолжался десятилетиями. Население Татарской Караболки сократилось в десять раз, а село обросло семью кладбищами. Американская разведка установила факт уральской аварии, но заокеанская пропаганда молчала, чтобы не ставить под удар общественного мнения собственную атомную программу; они и сами сливали радиоактивные отходы напрямую в океан. Мы, секретные физтехи, узнали о челябинской аварии, не отставая от разведки; тогда я и понял, что за странную картину довелось мне наблюдать на станции Багаряк, ближайшей к комбинату «Маяк». В начале октября родители поручили мне отвезти в деревню к дедам младшую сестрёнку Галинку. Надо было ехать до Михайловска, а дальше автобусом до Поташки, от которой до Челябинской области рукой подать. На свердловской платформе стояли две электрички без опознавательных знаков, на одну из которых, по подсказке молодого человека татарской внешности, мы и сели.
На полпути я почувствовал неладное, вагон практически опустел, но решил ехать до конечной станции и взять билет на обратный путь, всё равно другие электрички не ходили. Приехали в Багаряк. Вокзал старенький, деревянный, тоже пустой.
Кассир продала мне билет и тут же захлопнула окошко. На улице темень, безжизненность, никаких огней, только яркие звезды на небе и собачий вой. Псы изливали неведомую тревогу, посылая в ночную пустоту истошные сигналы бедствия.
Они ведали миру о случившейся катастрофе. А было так, что после взрыва на «Маяке» в Багаряк прибыли облачённые в балахоны дозиметристы и сказали: «Немедленно уезжайте». А куда? С жителей взяли подписку о неразглашении на двадцать пять лет всего того, чего они и знать не знали. Люди и без подписок жили по понятиям сталинских времён и молчали как рыбы. Под утро – мы обратно с заражённой территории, куда молодой татарин отправил меня для расширения кругозора, и где я получил статус ночного свидетеля аварии, вставшей в один ряд с Чернобыльской и Фукусимской. Это было крещение при поступлении на факультет ядерной физики, с окончанием которого мне пришлось вплотную сталкиваться с подобными явлениями, хотя и в пределах производственных зданий.
