Урочище Пустыня полностью

— Давно уж нет. А стук остался. Что такое? Никто не знает, — понизила голос баба Люба. — И ведь не одному тебе такое чудится. Сейчас глуховата я, а когда ушки на макушке были — слышала. Сказывают, это Бориска, здешнего кузнеца внук. Он как в начале войны родителей лишился ушел к деду своему в другую деревню. А дед у него кузню держал. И вот пришла сюда немчура. Один нехристь возьми да и пореши старого. Так Бориска недолго думая молотом тому по голове — хрясь! Да так, что и мокрого места не осталось! Что делать-то? Взял он свой молот и ушел к партизанам. Так с ним и провоевал. Другого оружия не признавал, что ты! Даже танки останавливал. Подойдет бывало, ударит по броне, как звонарь в колокол, а из него фрицы, точно зайцы напуганные выскакивают. Тут их всех и кладут — кто из ружья, кто из пушки…

— Бориска, говоришь? — задумчиво произнес Садовский.

— Он самый. Никак не угомонится. Где-то в Пустыне он погиб, а все бродит, стучит, ищет того, кто его убил. Немец, поди, уж давно от войны оправился, хоть и бит был. А мы нет. Мир у нас ненастоящий, соломенный. Так и живем в ней, в войне-то. Никак не можем в мир перейти. Все непрочно у нас…

Выпив, баба Люба совсем разнюнилась, стала вспоминать свою подружку — не Катьку-пулеметчицу, а другую, которую за помощь партизанам казнили фашисты.

— Блаженный был ей, почитай, двоюродным братом, — ревмя ревела она.

Садовский утешал ее как мог.

Всем сострадала баба Люба, всякое человеческое горе была готова омыть слезами.

— И тебе не сладко, соколик, — пошмыгивая носом, нараспев сказала она. — Я же вижу. Мужчына ты видный, а один, как перст. Негоже быть одному. Мы тебе невесту-то подыщем, хоть днем с огнем, а найдем…

«Хорошо быть старушкой: ты видишь всех, тебя — никто», — с грустью подумал он.

Так и просидели они весь вечер, жалея друг дружку.

Житие инока Алексия Христа ради юродивого

И вот однажды, когда я тихо-мирно беседовал с белой смертью и слушал ее колыбельные на дне заснеженной канавы, которая на языке военных называется окопом, разбудил меня дивного вида воитель, у которого над головой поблескивало острие штыка, брови заиндевели, как у Деда Мороза, а из ноздрей шел густой пар. Он растормошил меня, взял на руки и отнес в землянку, где было сухо и тепло, а на печке грелся чайник. Звали его Иван. Для меня он с первой минуты стал самым дорогим человеком — не мудрствуя лукаво, нимало не колеблясь я назвал своего спасителя дядя папа Ваня.

Он о чем-то спрашивал меня, а я забыл, зачем нужны слова и почему их обязательно нужно произносить, если лицо твое превратилось в задубевшую маску, а мысли смерзлись, как мокрые варежки. Ведь и так понятно, что я хочу сказать и что говорю, когда я смотрю человеку в глаза. Меня всегда удивляло, почему люди не понимают этого, почему они не слышат мою речь, которую я произношу в своей голове, когда разговариваю с ними.

А дядя папа Ваня все слышал и все понимал. Только он один. Все остальные, кто был в землянке были либо глухими, либо немотствующими, либо слышали только самих себя. Даже сам командир, который все знал, все подмечал и соображал быстрее всех. «Чудо, что ты жив, курилка», — сказал он. Оказывается, здесь была передовая, и все дивились, как это я здесь оказался и почему меня никто до сих пор не подстрелил.

— Боженька спас, — кое-как выговорил я.

— А зовут-то тебя как, сынок? — спросил дядя папа Ваня.

— Алеша.

— Алешенька, божий человечек, — сказал он и ласково погладил меня своей удивительно мягкой лапищей по голове.

— Прекратить религиозную пропаганду, — то ли в шутку, то ли всерьез скомандовал тот, кого все называли комбатом и кто был самым главным над всеми красноармейцами.

— У тебя есть кто-то из родных? Куда ты идешь? — стал допытываться у меня комбат.

— Баба Тоня. Она в деревне Пустыня. И я туда иду…

— Деревня эта под немцем. От нее бревнышка на бревнышке не осталось. Почти ничего. И нам приказано ее взять. Но сначала надо отбить Горбы.

— А они тоже под немцем? — не поверил я.

— Под ним. Ну и что мы с тобой теперь будем делать? — спросил он у меня и в глазах его заплясали чертики. Он хотел казаться сердитым, но я сразу понял, что это понарошку. На самом деле он просто из тех, кто любит будить лихо, пока оно тихо и задираться, чтобы вволю подраться. А так, конечно, добрый и покладистый.

— А пусть живет пока у нас. Идти-то ему все равно некуда, — предложил дядя папа Ваня.

— Конечно, пусть остается. У него такой милый пушок на макушке. Будет помощником военфельдшера. Мне как раз такой нужен.

Это сказала девушка в военной форме с красным крестом на рукаве. Она сразу показалась мне самой красивой на свете.

— Будем знакомы. Меня Таня зовут.

И протянула мне ладошку для рукопожатия.

— Тетя мама Таня. Военфельдшер, — будто во сне проговорил я и пожал протянутую руку.

— Нет, я вам ни за что его не отдам! — весело сказала она и поцеловала меня в щеку.

— Какая еще тетя мама Таня? — хмыкнул комбат.

— А еще у меня есть дядя папа Ваня, — сказал я и уткнулся носом в ватник своего спасителя.