Последние её слова прозвучали так, словно речь шла о ещё живом Витьке. Впрочем, на это никто из собравшихся в кабинете внимания не обратил. Потому что все они, едва до них дошло, что на Витьку ещё можно было посмотреть, как один ломанулись, иначе и не скажешь, в дверь. Ещё, самое многое, минута, и в кабинете остался только Иван. Ему-то что было туда бежать? В голову сразу полезло, как совсем недавно он приказал покинуть этот мир вначале Маринке Есауловой, теперь Витьке Гончему. Теперь-то уж он на все сто был уверен, что в руках у него, неведомо как, оказалось ужасающее по своей силе оружие. Как уверен и в том, что он и дальше будет его использовать.
* * *
О необъяснимо посыпавшихся на детский дом номер один смертях в их городке говорили, что называется, на каждом углу. В самом же детдоме обстановка была настолько напряжённой, что даже воспитателей и других работников из него уже добрая половина уволилась. Заявления об уходе «посыпались» на директора сразу после того, как, всё так же беспричинно, вдруг покончили с собой, прямо на рабочем месте, их учительница английского языка и водитель закреплённого за их детдомом автобуса. И теперь поток желающих оттуда уволиться, похоже, было не удержать.
Воспитанники детдома ходили в его стенах испуганные до полусмерти. Передвигались там все уже давно, куда бы то ни было, только группами. На лице каждого застыло выражение такого, перемешанного с растерянностью, ужаса, что при взгляде на них можно было подумать, что каждый из них уже увидел в лицо свою собственную смерть.
Каждый ребёнок в детдоме был рад воспользоваться любой возможностью его покинуть. Кто-то связывался с какими-то родственниками и упрашивал забрать их к себе хоть на какое-то время, покуда не решится вопрос с дальнейшей судьбой их учреждения, – ведь должны же были что-то решить уже переполнившие их детдом многочисленные комиссии из различных государственных ведомств! – кто-то умолял директора перевести их в другой детский дом, кто-то же, сам заботясь о себе, собрал какие были у них вещи да удрал куда глядели глаза. Всё лучше, чем сидеть в четырёх стенах и дожидаться собственной смерти.
Тётя Лена уже который день уговаривала Ваню перебраться к ним с Борей, покуда весь тот кошмар не закончится. Да только всё безрезультатно. Даже слова Бориса, который тоже принял в тех уговорах участие, имели эффект «как о стенку горох». Впрочем, он-то Ивана особо и не упрашивал.
После смерти Марины Боря ходил сам не свой. Как будто умерла часть его самого. Абсолютно ничего ему было не мило. Ничего не хотелось. Как не хотелось и никого видеть. Только одно, хоть и какое-то необычное, желание господствовало тогда в его рассудке – желание закрыть глаза и… выть. Самым настоящим образом выть! А потом… Умереть. Хотя бы для того, чтобы не знать, что умерла его Маринка!
А тут ещё Ванька что-то после её похорон «приклёпывался» с какими-то странными расспросами. Спрашивал, был ли он, Борис, знаком с Маринкой при жизни последней. И если был, то что она ему про него, Ваньку, говорила! Он, конечно, сказал ему тогда, что знаком с ней не был. Почему? Да так, наверное, больше для того, чтобы тот побыстрей отвязался! Теперь же это никак не шло у Бориса из головы.
* * *
Вечером после отбоя в спальне девочек из группы погибших первыми Маринки и Витьки долго горел свет ночника, смешиваясь с падавшим на пол из окна призрачным светом повисшей в небе светящимся серебряным блином луны. Сдвинув кровати и усевшись на них в круг, барышни пытались найти объяснение обрушившимся на их детдом настоящей лавиной смертям. А заодно обсудить и всё остальное, что хоть как-то было с ними связано. Голоса звучали приглушенно, хотя никто из них уже и не боялся, что придёт ночная нянечка и наорёт за «нарушение тишины». «Ночные», – так все в их детдоме называли дежуривший ночью персонал, – уже не первую ночь не ходили по тёмным коридорам пустынного ночного здания, в котором теперь обитала смерть.
Обсудив последние из внезапных жутких кончин, которыми в тот день и были суициды их водилы автобуса и училки по английскому, на какое-то короткое время все они замолчали.
– Кто же будет следующим, девочки? – в полумраке дрожащий голос Оли Дозоровой, самой крепкой из собравшихся, коренастой девочки прозвучал пугающе.
– Надеюсь, не кто-то из нас! – ответ же рыжеволосой и конопатой Вики Куропаткиной, наоборот, раздался как-то вызывающе.
– Я тоже на это очень надеюсь… – почти прошептала Оля, и тут её перебила Маша Флисова.
– Да не трусьте, девчонки! – голос её, на удивление, оказался очень уверенным. – Ведь невидимый маньяк теперь на взрослых переключился! Мы же только что говорили о Грымзе и Дрыньщике!
Грымзой детвора детдома называла погибшую англичанку. Дрыньщиком же водителя автобуса, из-за присущей ему при жизни привычки и к месту, и не к месту вставлять слово «дрынь».
– А если нет? – теперь голос подала доселе молчавшая Ася Печалина.
– Что «если нет»? – голос Маши сделался резковат.
– Если не переключился! На взрослых…
– Если не переключился, тогда нам всем здесь, похоже, копец!
