Работало это, приблизительно, так: любая, попавшая на глаза вещь, автоматически сортировалась моим разумом и причислялась к разряду купленных до расставания с Лукой или после. Если вещь была куплена до, тогда она вызывала необъяснимую тоску. Словно она была свидетелем нашего счастливого времени и могла бы всё изменить. Но если на глаза попадалась вещь, приобретённая после, она вызывала не меньшую боль, указывая на то, что время не стоит на месте, жизнь идёт, всё меняется и обновляется и плевать оно хотело на то, что мы расстались.
Всё это происходило на автомате и невероятно изматывало меня душевно. Вся сортировка применялась к абсолютно любой вещи, будь то новая шариковая ручка, лак для ногтей, ночник в мамину комнату и даже новая бутылка грёбаного оливкового масла вместе с пачкой гречки. Всё вещи в доме издевались надо мной таким изощрённым способом. Может, мне уже пора к психиатру?
Но самое страшным было то, что вещей "после" с каждым днём, с каждой неделей становилось всё больше и больше. И вот они уже почти догнали по количеству вещи "до". Со временем, я знала это точно, вещей "до" почти не останется, а вместе с ними, как мне казалось, я окончательно потеряю и его.
Оля и Маша, видимо, договорились сегодня меня извести — телефон по нескольку раз в минуту пищал от присылаемых девчоноками сообщений. Приятно, конечно, когда друзья о тебе переживают. Приятно, и в то же время так паршиво. Вся эта чрезмерная забота лишний раз напоминала о том, как же мне больно и одиноко без моего Луки.
Хорошо, давайте в нашей пиццерии через час — сдалась я. В ответ посыпались радостные стикеры. Боже, дай сил не разреветься перед ними!
В уютном, помещении с ярко раскрашенными стенами было тепло и так, по-домашнему, привычно. Мы сели у большого окна и я задумчиво смотрела на холодную, сырую улицу, заляпанную слякотью и грязью. Середина ноября. Не люблю осень, а с этого года не просто не люблю, а ненавижу всей душой!
— Лиза, ты какую будешь? — Олин голос выхватил меня из тяжёлых мыслей.
— Никакую. Просто выпью капучино.
— Лиза! — повысила голос Маша. — Ты посмотри на себя — вся дошла! И тётя Лена жалуется, что ты ничего не ешь! Слушай, давай хотя бы кусочек, а? — уже по-доброму пыталась уговорить сестра.
— Не хочу, Маш — я, знала, но, естественно, скрывала, что за месяц похудела со своих сорока девяти до сорока пяти килограмм. Дальше уже было нельзя, но я была бессильна, что-либо с собой поделать — аппетит отсутствовал напрочь.
— Лиз… — тихонько начала Оля. — Может расскажешь нам, что он сделал? Нам-то ты можешь открыться. Сразу станет легче, вот увидишь. Неужели изменил, Лиз? — продолжала мягко настаивать подруга.
— Он ни в чём не виноват, девочки. Всё дело во мне — только и сказала я, всем своим видом давая понять, что продолжения истории не будет. Мои девчонки протихли, не стали настаивать, но тишину нарушил звук Олиного телефона.
— Привет Вик! — за следующие несколько секунд лицо подруги резко менялось: от приветливого к шокированному, от шокированного к обречённому и, в итоге, стало решительным. — Пожалуйста, успокойся! Скажи, где ты? — несколько секунд Олина рука с возникшей в ней непонятно откуда ручкой, порхала по белой салфетке. — Хорошо, я еду! Ничего без меня не делай, поняла? — Оля была сама строгость — Вика, ты слышишь? Просто дождись меня! — она бросила трубку и сразу же начала набирать номер такси: — Алло, девушка, пиццерия "El horno". Поедем в Семашкинскую больницу, Калинина тридцать два. Спасибо, жду.
— Что с Викой, Оля? — дрогнувший голос выдал моё беспокойство.
— Она в больнице. Собирается сделать аборт. — взволнованная до предела подруга понесла к глазам подрагивающую, бледную руку и заплакала.
— Хватит распускать нюни. Успеем! — Маша решительно поднялась с диванчика и одним движением сняла с вешалки сразу все наши куртки.
Глава 30
ЛУКА
— Конечно, я не могу быть на сто процентов уверенной, но думаю, что отец ребёнка — Степан. — услышал я мой любимый, такой тихий и уставший голос, как раз в тот момент, когда повернул за последний угол, кажущегося бесконечно длинным, больничного коридора.
Думая, что весь последний месяц я пребывал в аду, медленно варясь в его гнусном, кипящем котле, сейчас я понял, как сильно заблуждался — в аду до этого момента я ещё не был… Только теперь, после её слов, я начал падать в него со скоростью света. С каждым вдохом моя душа обжигалась всё сильней и сильней, погружаясь в отвратительное, всепоглощающее пекло. Беременна от Степана. Я был растоптан, сражён, уничтожен. Вдруг, захотелось заорать, да так, чтобы стены этой проклятой больницы затряслись, рухнули и похоронили меня под собой. Но я сдержался. Сам не понимаю как, но я тихо принял своё окончательное поражение и уже развернулся, чтобы уйти. В этот момент дверь одного из кабинетов открылась и из неё вышла заплаканная сестра Егора: — Девочки… Я… Я не смогла… Не смогла убить своего ребёнка…
Господи! Я шумно выдохнул. Нахлынувшее облегчение подкашивало мои ноги. Я вернулся на Землю. И в этот момент, Маша заметила меня: — Лука Алексеевич?
