Эти люди разговаривали друг с другом гораздо вежливее, чем это происходило во многих других семьях, которые приходилось посещать Тони О’Брайену. Он всегда полагал, что Джерри Салливан относится к категории неисправимых детей, но эта необычная, располагающая к себе женщина, которая, похоже, играет заметную роль в этой семье, несомненно, оказывает на мальчика благотворное влияние.
– Вы, должно быть, сильно полюбили Италию, если оставались там так долго?
– О да! Я ее очень, очень любила!
– Лично я там никогда не был, но мой коллега Эйдан Данн буквально бредит этой страной. Дай ему волю, и он будет говорить о ней сутки напролет.
– Мистер Данн преподает латынь, – с мрачным видом сообщил Джерри.
Глаза Синьоры радостно вспыхнули.
– Значит, ты можешь выучить латынь, Джерри?
– Вот еще! С какой стати? Это нужно только занудам, которые собираются после школы поступать в университет, чтобы стать адвокатами и докторами.
– Ничего подобного! – пылко произнесла Синьора. Одновременно с ней попытался что-то сказать Тони О’Брайен, однако сразу же умолк и предоставил слово даме.
– Продолжайте, пожалуйста, – попросил он.
– Я очень жалею, что не изучала латынь, поскольку это мать многих языков: французского, итальянского, испанского, – горячо заговорила Синьора. – Если ты знаешь латынь, то сможешь безошибочно определить происхождение любого слова в этих языках.
– Знаете, вам действительно необходимо встретиться с Эйданом Данном, – заметил Тони О’Брайен. – Он постоянно твердит то, что сейчас сказали вы. Мне, кстати, тоже нравится, когда ребята учат латынь. Этот язык очень логичен, он тренирует ум, приучает думать – так же как, например, разгадывание кроссвордов. Кроме того, тут нет особых трудностей с произношением.
После того как учитель удалился, беседа стала еще более оживленной. И Синьора поняла, что теперь Сьюзи будет навещать родителей гораздо чаще и не станет больше избегать отца. После сегодняшнего вечера ледяная стена между ними изрядно подтаяла.
Синьора договорилась с Брендой встретиться и погулять в парке Святого Стефана. Бренда захватила с собой пакет с черствым хлебом, и женщины кормили уток, наслаждаясь солнечным теплом и царившим вокруг покоем.
– Я навещаю твою мать каждый месяц. Сказать ей, что ты вернулась? – спросила Бренда.
– А ты сама как думаешь?
– Я бы этого не хотела, но только по одной причине: боюсь, что ты сломаешься, переедешь к ней и превратишься в рабыню.
– Ты меня совсем не знаешь. У меня характер – кремень. А тебе она нравится? Ну, как человек? Только честно!
– Нет, не очень. Сначала я бывала у нее, только чтобы не обидеть тебя, а потом, когда ты уехала, стала навещать ее и постепенно втянулась. Она же выглядела такой несчастной, все время жаловалась на Риту, Хелен и своих снох.
– Я сама поеду к ней. Не хочу за тебя прятаться.
– Не надо, ты пойдешь на попятную!
– Поверь мне, этого не случится.
В тот же день Синьора отправилась к матери. Она просто подошла к двери под номером 23 и позвонила. Приоткрыв дверь, мать выглянула наружу и неуверенно спросила:
– Вам кого?
– Это я, Нора, мама. Я приехала навестить тебя.
В ответ – ни улыбки, ни приветственных объятий, ни приглашения пройти в дом. Лишь враждебность во взгляде маленьких бурых глазок, устремленном на непрошеную гостью. Женщины долго молча стояли на пороге друг против друга. Мать не посторонилась, чтобы пропустить Нору в дом, а сама Нора не спросила разрешения войти. Вместо этого она сказала:
– Я приехала повидать тебя и узнать, захочет ли папа увидеться со мной – дома или в больнице. Я хочу поступить так, чтобы всем было хорошо.
Губы матери искривились.
– С каких это пор ты поступаешь так, чтобы хорошо было другим, а не только тебе?
Синьора неподвижно стояла на пороге. Именно в такие минуты, как эта, ее умение держать себя в руках оказывалось как нельзя более кстати. Через некоторое время мать повернулась и вошла в дом.
– Заходи, раз уж явилась, – сварливо бросила она через плечо.
Осматриваясь по сторонам, Синьора узнавала некоторые вещи, стоявшие раньше в их прежнем доме. Тут, например, был старый буфет, в котором хранился фарфор и несколько серебряных вещиц. На стенах не было ни одной картины, на книжных полках – ни одной книги. В комнате владычествовал огромный телевизор, на обеденном столе стоял металлический поднос с оранжевым фруктовым напитком. Никаких цветов, никаких признаков того, что обитательница этого дома получает от жизни хоть какое-то удовольствие. Поскольку мать не предложила ей сесть, Синьора без приглашения устроилась на стуле у обеденного стола. «Много ли кушаний знал этот стол?» – подумала она, но затем решила, что не в том она положении, чтобы критиковать других. Целых двадцать шесть лет она прожила в комнате, куда никого и никогда не приглашали на обед. Может быть, это у нее в крови?
– Ты небось сейчас начнешь курить и задымишь мне всю квартиру?
– Нет, мама, я не курю.
– Откуда мне знать, что ты делаешь, а чего не делаешь!
