Не хотела чего? Я и сама толком не понимаю, а Максим Михайлович молчит, выжигая на моей коже невидимое клеймо своим взглядом. Снова пытаюсь что-то сказать в свое оправдание, но учитель не дает мне договорить и, схватив за руку, резко притягивает меня к себе.
– Максим Михайлович, – шепчу я, чувствуя, как ноги почему-то подкашиваются.
Он касается кончиками пальцев моей щеки продолжая сжимать левой рукой мою ладонь. Снова – молчание. И вдруг:
– Маша, – выдыхает учитель, а потом…
А потом случается то, о чем грезило большинство девчонок в нашей школе. То, о чем я никогда не мечтала. То, что оказалось для меня самым нужным, но до этого момента я и не знала об этом.
Максим Михайлович целует меня. Сначала – совсем невесомо, будто бы боясь, его теплые губы касаются моих. Я шепчу тихое «ох», и этого хватает для того, чтобы учитель углубил поцелуй, а я начала заживо сгорать.
Его рука перемещается на мою спину, крепче прижимая к себе. Я много раз целовалась с Виктором, и мне нравилось это, но теперь мне кажется, будто те поцелуи были какими-то грязными и фальшивыми, совсем не похожими на то, что сейчас происходит между мной и Максимом Михайловичем.
Когда шок проходит, я отвечаю учителю с тем же пылом и сама прижимаюсь к нему, хотя, казалось бы, разве может быть ближе, чем сейчас?
Поцелуй продолжается, кажется, целую вечность. В нем – страсть и сладость, безумие и покой. Я снова и снова сгораю в тех ощущениях, что бушуют глубоко внутри меня. Максим Михайлович вдруг отстраняется от меня, всего лишь на пару сантиметров, так, что мы продолжаем стоять на расстоянии вдоха. И теперь я вижу, что в его глазах плещется отчаяние. А еще – страх.
И это мгновенно меня отрезвляет. Я отстраняюсь от учителя. Все, чего я хочу – убежать из кабинета литературы и никогда сюда больше не возвращаться. Но рука Максима Михайловича все еще лежит у меня на пояснице. Склонив голову, он касается своим лбом моего.
А потом едва слышно произносит:
– Что же я натворил…
– Что же я натворил…
Молодой светловолосый мужчина извиняющимся взглядом смотрел на хрупкую девушку, что сидела на хлипком стуле перед его постелью.
– Вам… – Олеся смахнула слезы. – Семен Юрьевич, вам очень больно?
– Нет, что ты, Олеся, – заверил ее мужчина. – Я в порядке! Мне жаль, честно.
Афанасьева улыбнулась учителю физической культуры сквозь слезы. Он позвонил ей полчаса назад, чтобы сообщить, что сломал ногу. Олеся не знала, почему расплакалась, увидев бледного мужчину, одиноко лежащего в неуютной палате. Конечно, девушке было обидно – они столько сил потратили на танец, а теперь его не будет, но переживание за Семена Юрьевича вытеснило даже эту эмоцию.
– Почему ты плачешь? – нахмурился физрук. – К Новому году я поправлюсь, станцуем еще!
Олеся, резко перестав улыбаться, неодобрительно взглянула на учителя и вдруг подумала о том, что Семен Юрьевич мог бы стать ей хорошим другом.
Рита в сотый раз перечитывала параграф в учебнике физики для седьмого класса – первый урок в ее жизни девушке предстояло провести уже завтра. Два часа назад ей позвонила Олеся, шокировав новостью о сломанной ноге Семена Юрьевича. Несмотря на то, что идея Афанасьевой рассыпалась на ее глазах, судя по голосу в телефонной трубке, девушка не была расстроена и настаивала на том, что Рита и Игорь Сергеевич должны выступить в любом случае.
Зуева захлопнула учебник, понимая, что умудрилась выучить в параграфе каждое слово. Включив компьютер, она открыла «ВКонтакте» и включила музыку, тут же переключившись на вкладку с диалогами. Беседа, созданная Егором и носящая гордое название «Концерт века» была переполнена сообщениями – все ребята искренне переживали.
Егор Соколов
Леся Афанасьева
Андрей Рязанцев
Рита уже собиралась написать несколько слов в поддержку Егора, но ее отвлекло оповещение – ей написал… Игорь Одинцов. От неожиданности девушка закашлялась, но вспомнив, что учитель находится в нескольких километрах от нее, совершенно спокойно открыла диалог.
Игорь Одинцов
Рита улыбнулась, потому что Игорь Сергеевич явно хвалил ее. И это было приятно. Очень.
Маргарита Зуева
Ответ пришел через несколько секунд.
Игорь Одинцов
