Направлялась к нам связная из обкома комсомола. В первой половине декабря ее задержали под Абганерово посты сторожевого охранения при переходе линии фронта. Доставили к Стаховичу — первому секретарю райкома партии, и он не пустил ее в Котельниково, заявив, что мы все скоро там будем, а так сама погибнешь и ребят погубишь.
28 и 29 декабря на окраинах и в самом городе происходили ожесточенные бои. На улицах рвались снаряды и мины, слышались пулеметные и автоматные очереди. В соседнем дворе стояло огромное орудие и рявкало, посылая снаряды в наступающие порядки советских войск. Рано утром недалеко от дома раздался оглушительный взрыв, что-то хряснуло в доме, полетели осколки. Я осмотрел окна и увидел простреленную ставню и разбитое стекло. В переборке, прямо над моей головой, застряло конусовидное тело, видно, головка от снаряда, весом граммов в триста, не меньше. Мамы дома не было, она находилась у соседей. Я решил присоединиться к ним, так как у нас становилось опасно, дом стоял близко к улице. Часа через два по просьбе матери я наведался к себе.
В доме я застал человек пять немецких солдат, видно, забрели погреться. В квартире было холодно, хотя печь топилась. Узнав, кто я, офицер потребовал воды, а воды в доме не было. Я попытался объяснить ситуацию, но немец продолжал твердить: вассер, вассер! Тогда я четко сказал, что не пойду за водой. По-немецки. Не долго думая, он вытащил из кобуры пистолет, ловко подбросил его, перехватив за ручку, и, пристально глядя на меня, стал выкрикивать: лёс! лёс! давай! вассер! Я молча взял пустое ведро и вышел. Разумеется, я не вернулся.
К вечеру шум боя стал стихать, стрельба отдалялась, пушку от соседей убрали. Часов в десять я вышел на улицу, стал прислушиваться, но понять ничего было нельзя, в том числе главного — кто в городе. Я подсыпал угля в печку и стал ждать, постоянно выходя во двор. И вот часа в два ночи, выйдя в очередной раз, я стал улавливать отдаленное урчание машин и какие-то голоса. Наконец, истошный и четкий вопль: «Иванов! Иванов! Да где же ты пропадаешь, мать твою!» И т.п. Так мог изъясняться только русский человек, когда ему некогда и когда он — хозяин положения. Наши пришли, наши! — сказал я себе. Спазм сдавил грудь, на глазах выступили слезы.
Красный флаг над городом. Еще не было семи, когда ко мне примчался Ваня Мартынов. Вдвоем мы двинулись на разведку в город: надо было сориентироваться. Город дымился: начисто были сожжены здания милиции, райздрава, почты, районной библиотеки, хлебопекарни, все магазины в центре. Людей на улицах было мало, из военных никто не мог сказать, где находится комендатура и есть ли она вообще. Вышли на южную окраину города. По направлению на Ростов двигался сплошной поток машин и пешие войска. Группами, вразброд и даже поодиночке. Словоохотливый солдат в расстегнутой шинели что-то напевал себе под нос и сообщил, что освободила город 2 гвардейская армия генерала Малиновского, что ни о каком отступлении речи быть не может (силища-то какая! Да и танки пошли вперед). Правда, впереди в снежном далеке постреливали, на что солдат философски заметил: «Так фронт же».
Вернувшись в город, мы наконец натолкнулись у одного из железнодорожных домов на группу офицеров из 3 гвардейской танковой бригады. Представились им. Майор Елисеев посоветовал нам спокойно заниматься своими делами, если они у нас есть, а лучше всего найти местное начальство, они наверняка где-то здесь. И действительно, уже после обеда я нашел Стаховича, он сидел за столом и уплетал, судя по всему, вкусный борщ. Первые слова, которые он произнес, были: «Едрена палка, а мне сказали, что тебя повесили». Я не стал уточнять, кто принес ему такую весть: живой и ладно! Он тут же сообщил мне, что задержал девчонку в Абганерово, которая шла к нам. «Представляешь, в красноармейском полушубке, в шапке-ушанке, да еще с финкой, на которой выгравировано: “Славным молодым партизанам от Златоустовских комсомольцев". Ну, я и сказал ей, сама погибнешь и ребят погубишь, а в Котельниково мы все скоро будем».
