Очистить христианство надо от многого. Прежде всего, «мы отрицаем теории о творении, Боге, душе, и о дальнейшей жизни индивидуальности после смерти в их христианском смысле»[1456]. Вера христиан в Промысл Божий, в заботу Бога о людях — не более чем «губительное заблуждение христианства»[1457]. Христианство, не признающее переселения душ, — «ложная вера»[265][1458]. У христиан (речь идет о Кювье) «набитые Библией мозги»[1459]. «Чудеса, совершенные в лоне материнской церкви, — начиная с апостольских времен и до церковных «чудес» в Лурде, — пагубны по своему воздействию на человеческий разум»[1460].
Знаменитый символ Апокалипсиса о жене-блуднице[266] под пером Блаватской превращается в образ… христианства. «Оккультисты в своем бесстрастии заявляют, что слова эти относились с изначала ко всем и всякой экзотерической церковности, к фарсу ритуального поклонения. «Тайна» женщины и зверя суть символы убивающей душу церковности и суеверия»[1461]. Во «все и всякие» ритуальные формы церковности входят, между прочим, храм Покрова-на-Нерли, иконы Рублева, «Всенощная» Рахманинова и «Реквием» Моцарта…
И конечно, в полном бесстрастии оккультисты спокойно говорят: «Надоело нам это беспрестанное бряцание на иудейской арфе христианского откровения!»[1462]. Как однажды проговорилась Блаватская, «Наша цель не в том, чтобы восстановить индуизм, а в том, чтобы смести христианство с лица земли»[267].
«Средневековые герметисты, в глубине своего сердца, подобно каббалистам всех веков, были смертельнейшими врагами духовенства»[1463], — пишет Блаватская о своих учителях (теософия в ее глазах ведь всего лишь вариант каббалистики). Причину же этой вражды Блаватская однажды высказала вполне откровенно: «Магия — наиболее властолюбивая хозяйка и не терпит соперниц»[1464].
Но это — лишь однажды, с языка, как говорится, сорвалось. А так теософы постоянно именно Церковь обвиняют и в нетерпимости и во властолюбии…
Вслед за Блаватской и Елена Рерих весьма тщательно воспроизводит штампы антицерковного агитпропа: «Стоит вспомнить времена инквизиции, Варфоломеевскую ночь и всю историю Папства, Церкви и церковных соборов, чтобы всякое уважение к такой церкви и догмам, утвержденным на этих Соборах, где почтенные духовные отцы изрядно заушали и таскали друг друга за бороды и волосья, испарилось навсегда, оставив лишь возмущение и ужас перед непревзойденными преступлениями чудовищного своекорыстия, властолюбия, алчности и невежества!»[1465]. Насколько исторически и духовно корректна эта карикатура — разбирать сейчас не будем. Но одну деталь стоит высветить особо — эффект, на который эта живопись рассчитана: «чтобы всякое уважение к такой церкви и догмам, ею утвержденным, испарилось навсегда». Итак, в глазах Елены Рерих православие и католичество не имеют права рассчитывать не то что на согласие или понимание — даже просто на уважение… [268]
Христианин, желающий остаться просто христианином и не желающий быть адептом «Всемирной Доктрины» оказывается исключен из «цепи эволюции», а в случае отстаивания христианской специфики он будет объявлен прямым пособником «сил тьмы».
По мнению «терпимой» агни йоги, христианство повинно в том, что «Человечество загрязло в пережитках, в старом мышлении. Так дух смещающихся народов тлеет на уходящих энергиях, как ханжество и суеверие. Основа этого тления — церковь, которая сеет ужасы, непозволительна!» (Иерархия, 395). Жаль, что в этом пассаже не уточнено, в каком именно контексте «непозволительна церковь». Считает ли «Живая Этика», что существование Церкви «непозволительно» с точки зрения этики, или же она полагает, что бытие Церкви непозволительно вообще, в том числе и с точки зрения «просвещенной государственности»?[269]
При ответе на этот вопрос стоит учесть, что в восприятии Рерихов именно «русское церковное сознание погубило мощь развития»[1466], а советская «Россия прекрасна преследованием ханжей»[1467] (ханжами для Рерихов являются все христиане, не согласные с данными их спиритических сеансов[270]).
