Вообще на судьбе теософского движения вполне оправдывается сатирическое предсказание К. С. Льюиса. Этот христианский английский писатель написал однажды книгу «Письма Баламута», в которой посмотрел на духовную жизнь человека из зазеркалья — глазами демона-искусителя. Сюжет этой притчи строится на переписке, в ходе которой старший искуситель наставляет младшего, каким образом должно доводить клиента до требуемого состояния. И однажды Льюис заставляет этого наставника поделиться его затаенной мечтой: «Если нам когда-либо удастся создать изделие высшего качества — мага-материалиста, не только использующего, но и почитающего то, что он туманно и расплывчато именует «силами», отрицая при этом невидимый мир, мы будем близки к победному концу»[975].
Уже «Письма Махатм» декларировали: «Мы верим только в Материю». Рерихи неоднократно презентуют себя в качестве материалистов. И при этом проповедуют именно магизм… Елена Блаватская во всяком случае гораздо более честно, чем Рерихи или их современные последователи, определяла, что такое теософия: «То, что раньше называли Магией, мы ныне называем Теософией»[976]. Рерихи же хоть и маскировались: «Мы против всякой магии» (Мир Огненный 2,268), но при этом принимали комплименты от «махатм» — «Очень радуемся естественному росту светлой магии Урусвати»[977]; «куется маг Фуяма мудро»[978].
Граница же магии и религии проходит по отношению, в какое человек ставит себя перед лицом духовного мира. Это различие между молитвой и заговором[175]. Молящийся человек обращается к тому, что ставит выше себя, что почитает неподчиненным себе и своей воле. Он — просит. Произноситель же заговора (колдун) — приказывает. «Если в молитве положительный результат считается возможным от содействия высшего существа, то в заговоре он усвояется исключительно желанию, воле и требованию самого совершителя заговора»[979]. Иной, но весьма интересный акцент поставил в этом вопросе Б. Малиновский. «Что же тогда отличает магию от религии? Мы определили магию как практическое искусство в сфере сакрального, состоящее из действий, которые являются только средствами достижения цели, ожидаемой как их следствие; религию же — как совокупность самодостаточных актов, цель которых достигается их свершением»[980]. Религиозное действие, если оно сопряжено с религиозным переживаением, самоценно для религиозного человека. Мистик молится Богу отнюдь не ради земного дара; он обретает радость в самом состоянии молитвы. В колдовстве же все «функционально»: маг использует силы, к которым он обращается (ну, и они используют его). То же понимание границы магии и религии встречаем и у Н. Зёдерблома: в магии «сверхчеловеческое используется лишь как средство, без должного благоговения перед его собственным содержанием и задачей»[981].
Если мы вспомним признание Блаватской в том, что теософия сегодня — это то, чем была магия вчера, то все встанет на свои места…
Но все же у Рерихов рецидивы такого властного технократизма реже, чем у Блаватской[176]. Их отношение к религиозной жизни человека более уважительное. И, хотя, подобно Блаватской, они порой подвергают жесткой критике и осмеянию христианские формы благочестия и молитвы, их собственная духовная жизнь все же предполагала молитвенное обращение к тем духам, с которыми у них было общение. Их духовный наставник сказал им — «во имя религии вы говорите — бога нет»[982]. После того, как молитва к Абсолюту оказалась запрещена, оказалось уместным обратится с молитвой к миру духов: «Можешь молить Христа и Меня помочь вам»[983].
«Нам дана молитва —
Итак, те же духи, что Блаватской запрещали молиться вообще, теперь Рерихов учат молиться. Правда, молиться дозволяется уже не Абсолюту, не Богу, а «космическим иерархам»: «Великие Облики, вернее, величайшие, связаны Созвездиями и Солнцами, и история Их есть история этих Светил. Теснее подходите к Великому Владыке в обращениях Ваших к Нему. Великий Владыка сказал, что явится на объединение с сознанием Вашим во время Вашей молитвы к Нему, Ваших бесед с Ним»[985].
