И в самом деле, давным-давно, когда подросшая Арина, желая подластиться к бабке, попросила по-прежнему называть себя детским именем, та только головой покачала:
– Радуней ты была, пока в поневу не впрыгнула. Забудь. Ариной нарекли, так и зовись, а имя… Будет нужда – само сыщется!
Волхва, судя по всему, что-то для себя решила, потому что заговорила совсем о другом:
– А вот обороняться от меня тебе нужды нет[1], – она показала глазами сначала на запястья Арины, потом перевела взгляд на грудь. Арина дернула было рукой, чтобы проверить, все ли в порядке с бусами, но сдержалась.
– Бабка-то тебе снится, небось? – спросила Нинея и, обратившись в добрую старушку, ласково прищурилась на насторожившуюся молодую женщину. – Снится, я знаю! Ну, так ты ее слушай, когда снится – она плохого не посоветует. Я ее не знала, а все равно она, считай, сестра мне. Мы с ней друг друга и сейчас, через посмертие, чуем. Ты же ее не боялась? Вот и меня не бойся! Я тоже плохого не сделаю.
– Бояться? – Арина удивленно подняла брови. – Я перед тобой ни в чем не виновата…
Не успела остановиться, как с языка само слетело:
– Вот внучка твоя… Что же ты ее сама не окоротишь? Разве не знаешь, что она творит? Так и до беды недалеко…
– Ты о Красаве? Что с нее взять, мала еще, – сокрушенно вздохнула волхва. – Мне-то не повезло так, как твоей бабке, вот правнучку учу, – в ее голосе не слышалось ни раздражения, ни досады, скорее безразличие. – Я знаю, что с ней делать, когда придет время, а пока пусть все попробует. Она теперь страх узнала, это тоже на пользу. С бабкой твоей я про это поговорила бы – глядишь, толк бы какой вышел, ну так и она бы все поняла и меня попрекать не стала бы. А тебе… – волхва пожала плечами, – тебе меня учить нечему.
Арина закусила губу, принимая справедливость упрека. Царапнуло ее сейчас не явное пренебрежение к ней самой – тут Нинея права, не ей, недоучке, Великую Волхву поучать. Но ведь безразличие относилось прежде всего к Красаве.
Волхва немного помолчала, словно что-то прикидывая в уме, и вдруг огорошила:
– Ладно, раз уж ты ко мне попала, значит, этого Светлые боги пожелали. С бабкой твоей мне не довелось свидеться, но ради нее я тебе помогу. Может, это и мне зачтется, когда время придет. Такими знамениями не разбрасываются. Бабка твоя не дожила, значит, я тебе имя дам!
Не давая возможности возразить, она развязала мешочек на поясе, достала оттуда деревянную маленькую – в полпальца – грубо вырезанную фигурку птицы с растопыренными крыльями и протянула изумленной Арине:
– Через несколько дней я к тебе Красаву пришлю, она ко мне проводит. А до тех пор при себе эту птичку держи. Она твое имя предкам отнесет – и бабке твоей тоже.
Разговаривая с волхвой, Арина совершенно выпустила из внимания Анну, которая все это время так и сидела за столом, застыв в одной позе; кажется, даже на обращенное к ней приветствие не ответила. И только когда та при последних словах Нинеи пошевелилась и подняла глаза, Арина поняла, что боярыня пребывала в глубокой задумчивости.
Ни слова не говоря, с отрешенным выражением лица, Анна рукой указала Арине на свободное место сбоку от Нинеи и кивнула на стол – мол, ты тут своя, садись к столу, угощайся, и, опершись подбородком на руки, приготовилась слушать дальше. Прежде чем сесть, Арина взяла полупустой кувшин, вопросительно взглянула на волхву, та подставила ей свою кружку и отпила глоток. Потом откинулась на подушку за спиной, оглядела сидящих перед ней женщин и заговорила размеренным тоном. Арина чуть не поперхнулась, услышав в ее голосе свои собственные интонации: именно так она разговаривала во время занятий со своими ученицами.
