Ударом каблучка Энни проломила череп одному из мертвых, лезущих на телегу сзади. Еще секунда и он вцепился бы Кавалерии в бедро. Энни была прекрасна в этот миг как никогда. Воинственная красавица, ее платье разорвалось как раз в нужном месте, чтобы в момент удара обнажилась ее ножка целиком. Так как больше оружия в телеге не было, Энни в борьбе с мертвыми приходилось довольствоваться только своим телом. Она обладала ногами до ушей, и как все красивые девушки, имела врожденный талант к размахиванию ими, а ситуация поспособствовала его проявлению. То, что она вытворяла, ничуть не походило на канкан, если только на стамптаунский его вариант, в котором танцовщицы отбиваются от лезущих к ним пьяных и вонючих лесорубов.
Тем временем холмы ползли. Первый из них преодолел уже четверть расстояния до телеги, а сама она почти по бортики погрузилась в грязь. Еще чуть-чуть и Мертвые смогут спокойно в нее залезть. Из-под холма показался череп, грязь стекала по нему, образовав новый слой кожи, и только два изумруда горели в провалах его глазниц, указывая на то, что это не обычный бугор грязи, а когда-то человек вообще-то. Его челюсти разошлись, и капли грязи полетели в стороны. Вслед за черепом показалась рука. Растопырив пальцы, она вцепилась в землю и попыталась вытащить остальной скелет, но лишь беспомощно загребла грязь фалангами. Вторая рука попыталась сделать то же и точно так же провалилась. За первой каплей дождя всегда падает вторая — где один неупокоенный, там их несколько! Новые черепа возникали из грязи, сотни их. Две сотни рук тащили холм вперед. А над ним был второй холм и еще две сотни неупокоенных, и каждый холм выше полз вниз. Один легион мертвых влез на другой и теперь использовал его как движущую силу. Между жизнью и смертью все равны, в мире мертвых опять неравенство.
Если бы Энни видела это, она бы свалилась без сил, но она была теперь слишком увлечена борьбой за существование, чтобы поглядывать по сторонам. Они делали все возможное, чтобы остаться в живых.
Вдруг загорелся свет, такой для них яркий, будто тысячу лет они провели во тьме катакомб, и вот спустя тысячу лет кто-то вошел в подземелье и зажег спичку. И мертвые, и живые, и лошади, и люди — все замерли. Терри, Дадли, Энни, Кавалерия, Мираж — все обернулись, и увидели шедевр живописи, который никогда не будет запечатлен на холсте красками. Ни одному безумцу не приснится такое. Ни один мастер кисти из ныне живущих, как бы хорош он не был, неспособен передать то, что открылось им, запечатлеть это во всех деталях. Ни один человек, представь ему хоть десять тысяч доказательств, — десять тысяч черепов, не поверит никогда в возможность этого, ведь зачем тогда жить в таком мире?
Над Старым падубом разверзлась бездна. Гигантская воронка зияла вверху. Тучи расступились, открыв взорам людей ночное небо, полную тьму без звезд. А из космоса смотрело на землю огромное, искаженное яростью лицо Тура, Вечного стражника, больше воров ненавидящего только нежить. Его багровый свет залил Лоно. Лучи его были настолько горячи, что огненные вихри, танцующие вокруг них — теперь люди увидели, что это танцевали воспламененные скелеты — сгорели в этом свете. И кость закровоточит, если Тур ударит, и он ударил, и кровь залила все.
Мертвые корчились на земле, их челюсти стучали, суставы выгибались под немыслимыми углами, руки заплетались, ноги сучились, ребра поочередно поднимались и опускались, кто перебирал ими, как пальцами — лучи первой луны сожгли их путы — нити, связующие марионеток и кукловода. И то же, что со всеми скелетами, происходило со Старым падубом: его корежило, все его стволы с громким треском ломались, но не падали на землю. Дерево превратилось в зверя. Кора его размягчилась, а каждый ствол стал червем, и они вились до тех пор, пока не согнулись в нечто наподобие гигантской пятерни, и она, затвердев, обратилась когтями на восток. Туда, где Монтгомери лейн и города центральных прерий, и дальше Брэйввилль, и Вельд, и Лонгдейл, и спустя еще с десяток провинций, где-то далеко-далеко на северо-востоке — Акведук, и пройти под его аркой, и вот уже виднеется в десятке миль от него столица, прежде Фейр, теперь империи без названия, равных которой нет и потому просто — империи. Жемчужные стены и красная черепица домов, идущих в гору, и статуя Тараниса Победоносного, отлитая из золота и бронзы, и вечной славы победителя, крупнее и совершеннее которой не создали до сих пор. И все это проклинал Старый падуб — куриная лапа в руках цыганки — зловещее знамение на фоне багрового диска Тура и гигантского огненного скелета, стоящего за ней.
