Лицо Миража казалось еще бледнее в свете вечного стражника, оно было белым-бело и улыбалось. Но никто из людей не увидел эту улыбку, а спустя секунду ее не стало, произошла вспышка, будто кто-то пропустил багровые лучи через увеличительное стекло, и все растаяло, и тут же вновь возникло, и землю затрясло, множество появилось в ней разломов. Что-то колоссальное рвалось из нее наружу, нечто невероятных размеров. Какой-то гигантский скелет из падших титанов, последователей Миноша, который до того удерживал Лоно на своих плечах, заточенный туда Туром за предательство, окованный цепями из металла Поднебесной кузни Тиона, из тяжелейших душ вод Стикса, душ величайших грешников, почувствовал жар пламени своего врага и теперь рвался из недр, чтобы отомстить ему. Он знал, что проиграет в этой борьбе, как проиграл миллиарды лет назад, но ненависть его была так велика, а вес земли таким большим, и так давно он все это удерживал на себе и в себе, что безразличной ему вдруг стала вечность — единственное, что ему оставили — и сбросив с плеч горизонт, он полез из земли.
Будь в Лоне море, оно бы взбурлило, но здесь была только река, а скорее ручей, который недавно целиком перекрыли лягушки и этот ручей встряхнулся, как ковровая дорожка, с запада на восток. В мгновение вспышки свет Тура был для земли, что огонь для глины — болото высохло и затвердело, а та нежить, что не сгорела, застряла в нем. Местами из земли, выглядывали черепа, иногда хребты, руки или ноги, некоторые еще подергивались, одна из рук сжимала золотое око, но всем было плевать на золото, никто даже не заметил его. Они спрыгнули с телеги и побежали по костям и праху высвобождать ноги Беды, вытаскивать Джека, увязнувшего в земле по пояс. Его истерзанные руки кровоточили, огромная грудь вздымалась и опадала. Они били прикладами землю, и она ломалась, хрупкая как керамика, хотя до происшествия глины в почве было мало и непонятно, откуда мог взяться такой эффект. Какой-то могущественный алхимик преобразил ее в момент вспышки, и весь мир преобразился в пределах их видимости. Деревья на севере порыжели, а лес на юге охватило пламя, и горы горели, словно за пределами их бесновалось пекло. Но то пламя, что объяло горы, было пламенем света Тура, а то, что охватило лес, было обычным, мирским огнем.
Земля тряслась все сильнее, и в тот момент, когда они сумели высвободить Джека, а он, шатаясь, добрался до Бо и с трудом влез на нее, Старый палуб взлетел в воздух, холм, на вершине которого он рос, взорвался, и показалась рука монстра. Корень дерева, чем выше оно взлетало, тем толще становился. Очень скоро корень закончился, и потянулась порода. Казалось, этот столп будет длиться вечность, и все шары земли, вся геологическая летопись мира вытянется из недр, как вырванный из тела нерв, но вот столп замер, с грохотом сложился пополам и рухнул вниз. Он обрушился на землю и Старый падуб — теперь уже кисть руки чудовища, как пушечное ядро, размером с сизифов камень, взорвало землю неподалеку от людей, и их осыпало осколками ее, как шрапнелью. Они исцарапали Энни лицо, и девушка, вскрикнув, обратила синие глаза на запад и застыла. Вновь некая сила овладела ей, и она против своей воли наблюдала то, как из земли вырастало нечто неописуемых размеров.
Вторая рука чудовища лежала под холмами, оно взмахнуло ею, как плетью, и все всхолмье взлетело, а после опало. Оно подняло голову, и горящий лес на юге на мгновение стал ему гривой, но после деревья и земля осыпались, и остался только шлем из древнего металла, крепче которого нет. Он лишь немного уступал в насыщенности красного лучам Тура, слегка отдавал зеленью. Вслед за шлемом поднялся гигантский череп, сросшиеся кости которого были массивнее, чем у людей. Он вобрал в себе черты всех предков человека, но в точности не походил на череп ни одного из них. Провалы глазниц его сияли не тем же изумрудным светом, что у обычных неупокоенных, но нестерпимо ярким для человеческих глаз белым пламенем начала вселенной. Смертным запрещено даже смотреть в сторону вечных. Последним, что увидел Энни в своей жизни, были его глаза. Она закричала и, зажмурившись, согнулась, а когда открыла глаза снова, то не увидела ничего, кроме черноты, — Энни ослепла. Не сразу она поняла это, и не сразу закричала. Когда она согнулась, Кавалерия схватил ее, а когда девушка посмотрела в его сторону, он увидел изменившийся цвет ее зрачков и понял все раньше, чем она сама.
