Убить мастера жизни — непростая задача. Сама жизнь, текущая в жилах её повелителей, цепляется за своё существование до последнего, изменяясь, уплотняясь, ища любой способ уцелеть, не угаснуть.
Кто-то бы сказал нечто похожее про повелителей магии: сила, что неугасимым огнём бессмертной искры сотворения пылает в душах мастеров мистических искусств способна продлевать их жизнь, отдаляя неизбежный конец слабого старческого тела, меняя привычные правила мира в угоду своему владельцу.
Этериас Инвиктус был молод, не достигнув возрастом и сорока лет: но, вне всяких сомнений, он сполна заслужил как титул мастера жизни, так и звание мастера мистических искусств: и, не таясь, можно было легко признать, что в этом деле он был не из последних. И потому даже чудовищной силы повелителя смерти, ударившей в него с целью исполнить приказ своего обладателя — убить, стереть ненавистного врага с лица мироздания — было недостаточно для того, что прикончить волшебника на месте. Мгновенно, по крайней мере…
Дальнейшее он помнил урывками: кажется, он терял сознание и приходил в себя вновь и вновь. Но, несмотря ни на что, вокруг была лишь тьма. Тьма сменялась леденящим, гнилостным привкусом сжигающего всё естество яда и чудовищными вспышками боли, источник которой невозможно было определить. Он пытался кричать, но вокруг была лишь тишина. Головокружение накатывало волнами, словно глубоко под водой: но вдохнуть воздух не получать. Волшебник всеми силами пытался понять, что происходит, и иногда ему казалось, что он вот-вот вынырнет из царства беспощадного мрака: в редкие мгновения просветления ему иногда казалось, что он слышит голоса, доносящиеся издалека…
Но тьма всегда возвращалась вместе с болью, что лишь нарастала, и этому не было конца. Мир чародея сузился до одной-единственной, едва пробивающейся сквозь тёмный океан страданий мысли: он должен бороться. Он уже не помнил, кто он, не помнил зачем… Но, несмотря на всё это, что-то внутри обречённого, умирающего человека не давало ему сдаться.
Мастер Эниан, человек неопределённого возраста в грязной, засаленной зелёной мантии тяжело откинул в сторону ткань палатки лазарета, выбираясь наружу. После смерти большинства советников и тяжёлого ранения самого иерарха именно оставался самым высокопоставленным священником церкви.
Армия сперва отступала больше по инерции, чем имея какой-либо план. Король Ренегона пришёл в сознание лишь ненадолго: незаживающая дыра в груди только разрасталась, и все что могли сделать целители и выжившие гвардейцы это поддерживать в нем жизнь постоянными вливаниями силы. Владыка святой земли обвёл их мутным взглядом, и вновь вырубился: армии не больше не оставалось ничего, кроме как отступать к Кордигарду…
Остальные короли взяли на себя руководство остатками армии: самому целителю же досталось командование лазаретом и выжившими мастерами. Иногда к нему приходили за советом: но что он мог сказать?
Эниан и сам не знал, что делать дальше. Однако всеобщая апатия после столь сокрушительного поражения была отнюдь не главной проблемой остатков армии альянса.
Главной проблемой было то, что люди продолжали умирать. Целители, находившиеся в лагере, все пережили битву: однако впервые они столкнулись с тем, что их искусство оказалось бессильно. Привычное заращивание ран в полевых госпиталях превратилось в сущий кошмар: люди гнили заживо, превращаясь в полуживые куски омертвевшей плоти, кричали в агонии от невероятной боли, сходя с ума. Некоторые не могли проснуться, неделями пребывая в бесконечном кошмаре…
Солдаты покрывались незаживающими язвами и превращались в обтянутые жёлтой кожей скелеты, в которых почти не оставалось жизни, впадали в лихорадочный бред, теряя связь с реальностью, а у некоторых и вовсе части тела просто превращались в сухую, мёртвую плоть словно после долгих месяцев в пустыне. И этому не было конца.
Мастер Эниан был великолепным целителем и мастером жизни. Лучшем в Аурелионе, и одним из лучших в королевствах. Он видел в своей жизни много ран: колотых, резаных, дробящих. Видел разорванные на части зверьём тела людей и умел исцелять такие раны, за которые обычный целитель даже не взялся бы, считая безнадёжными. Но даже он не знал, как бороться с подобной напастью: ничего подобного в королевствах ранее просто не встречалось! Такую дрянь Эниан не мог себе представить даже в худшем кошмаре.
Несколько целителей просто покончили с собой, не вынеся собственного бессилия и ещё больше погибли от истощения, до последнего вливая собственную жизнь в умирающих солдат. Вот только этого всё равно было мало…
Эниан тяжело вздохнул и подошёл к бадье с водой, опускаясь на землю, и принялся тщательно отмывать руки от тёмной, омертвевшей крови и склизкой, гнилой плоти. От стены палатки лазарета отделилась фигура в рыцарских доспехах и подошла ближе, глухо заговорив:
— Как он?
