– У вас там в отделении, в камере, наркоша один местный парится. Как его?.. Андрюша Левин. Он же – Карабас.
– Ага, знаю, – кивнул Монахов. – С двумя дозняками «хмурого»[2] прихватили. Распространение – как пить дать… Не отвертится.
– Во. Сколько он у вас уже? Сутки?
– Да, – ответил Леха, которому почему-то очень не понравилась такая осведомленность.
– Кумарит парня, видать, не по-детски, – хмыкнул Тимоха. – Плохо ему. Так?
– Ну… да…
– Так чего же парню не помочь по-малому? Все равно ему ближайшие несколько лет ничего хорошего не светит…
Леха сглотнул. Он никак не мог взять в толк, что хочет от него Тимоха, и даже немного испугался. Но, вспомнив об обещанном теплом местечке, сержант Монахов несколько приободрился.
– Не темни, – хрипло проговорил Леха. – Говори толком, что от меня требуется? Что я, маленький, что ли?
– Это – деловой разговор, – одобрил его Тимофеев. – Значит так, передашь Карабасу пару «колес», сможешь?
– Без проблем. А… зачем?
– А за надом. Он-то, как ты, лишних вопросов задавать не будет. Склюет птичкой и еще попросит. То есть, нет. Не попросит.
И Сергей Тимофеев посмотрел своему однокашнику прямо в глаза. Очень серьезно посмотрел.
«А дело Левина Никитосу ведь сунули…», – вспомнил вдруг Монахов.
И моментально все понял. И как-то ему даже… легко стало. Он почувствовал себя здесь, в этом шикарном особняке… как равный.
– Фу ты… – тряхнул рыжей головой Леха и, набухав себе в стопку коньяка, свободно откинулся со стопкой в руках на спинку дивана. – Ну, ты артист, Тимоха. Чего ради всю эту комедию развел-то?
И Тимофеев тоже улыбнулся, облегченно и с пониманием:
– Какая ж это комедия? В отдел ко мне хочешь? Это я тебе могу устроить. Без дураков.
– А что за таблеточки-то?
– А это уже не твое дело. Вопросов лишних никогда не надо задавать, понял? Твое дело – передать «колеса» задержанному. Труда тебе это не составит никакого. Ну и еще… если спросят, сообразишь сказать, что, мол, в личном разговоре тот самый Ломов выказывал намерение подкупить наркошу «колесами», чтобы он безо всякой возни чистосердечное написал и подельников сдал побольше… Сделаешь – можешь считать, что я тебе должен. А долг я сквитаю, слово даю. Каким образом сквитаю, ты уже знаешь. Ну как?
– Долго ты меня караулил? – спросил еще Леха, разглядывая коньяк в стопке на свет. – Ё-мое, неожиданную встречу-то как разыграл…
– Насчет лишних вопросов я, кажется, предупреждал.
– Ну ладно, все-все, – посерьезнел Монахов, почувствовав, что малость перегнул палку.
Он выпил коньяк, не почувствовав вкуса, как воду. «Да нет, – подумал Леха, – все четко Тимоха сделал. Все правильно. Подъехал бы он ко мне ни с того ни с сего с таким разговором, я бы… не знаю, как повел бы себя. А так – мягонько все прошло…»
– Дело нешуточное, – проговорил Леха Монахов негромко.
– Да, – согласился Тимофеев.
– А… как-то полегче… разве нельзя было? Ну… чтобы там кое-кто заяву свою забрал.
Тимофеев страдальчески поморщился:
– Ты опять за свое? Мне по барабану: как можно было, как нельзя было… Значит, нельзя было полегче. Значит, только так можно. Мне сказали – я сделал. Безо всяких вопросов. И тебе советую поступать точно так же. И все у тебя в жизни будет хорошо.
Он разлил остатки коньяка по стопкам.
– Ну… – провозгласил сержант Леха Монахов, поднимая свою стопку. – Как говорится, за новую жизнь!
Где-то глубоко внутри его царапнул страх. Но Леха решительно залил его коньяком.
В классе, просторном, заполненным солнечным светом, точно аквариум – водой, было очень тихо. Все двадцать учеников – мальчишек и девчонок лет восьми-девяти – застыли за своими партами, уставясь на возвышение подиума, где под огромным, во всю стену, монитором демонстрационной панели, помещался учительский стол.
Преподаватель младшей группы – худой, лысоватый и на вид очень подвижный мужчина лет тридцати пяти в белом костюме – оттолкнулся и выехал из-за стола к центру подиума на кресле, стойка которого была снабжена колесиками. Двадцать пар глаз проследили стремительное это движение.
Преподаватель держал в руке большую чашку, над которой поднимался слоистый парок – держал на уровне лица, как бы давая возможность ученикам получше рассмотреть ее. Пару секунд он промедлил, потом неторопливо наклонил чашку.
Тишина стала абсолютной.
Горячий кофе тонкой струйкой полился на белые брюки. В неестественной тишине журчание было слышно отчетливо. Брючная ткань стремительно темнела, впитывая ароматную жидкость, от коленей преподавателя потянулись вверх прозрачные ниточки пара. Вылив на себя весь кофе без остатка, мужчина поднялся, заложил руки за спину и нацелил внимательный взгляд на одного из учеников. Тот вздрогнул и опустил голову.
– Почему вы не хихикаете, господин Гарбат? – спокойно осведомился преподаватель. – Невдавне ведь вы изволили подобные обстоятельства ознаменовать искренним ликованием. Прошу вас, веселитесь. Это ведь весьма потешно, когда штаны человека вдруг становятся мокры.
Тот, с кем говорил преподаватель – пухлощекий мальчик – шмыгнул носом, все так же глядя в парту.
