– Безмолвствуете, господин Гарбат? – продолжал преподаватель. – Я уверен, что не только я один здесь знаю – по каковой именно причине. Высмеивать слабых, но молчать, когда сильный делает то, что достойно осмеяния, – суть проявление боязливости. Желаете что-то сказать? – спросил мужчина, заметив, что пухлощекий неловко пошевелился.
– Я не трус… – чуть слышно промямлил, не поднимая головы, ученик.
– Слова, не подтвержденные деяниями, – пустой звук, господин Гарбат, – ответил на это преподаватель. – Покуда как раз выходит, что вы – трус.
Пухлощекий ученик передернул плечами.
– Покорнейше прошу меня простить, господин Трегрей… – бормотнул он. – Я… больше не буду. Даю честное слово. Честное-честное слово…
– Поглядим, – живо отозвался господин Трегрей, – правдиво ли ваше обещание… Практика – есть мерило истины, как говорят в моей семье. К тому же… За что же мне прощать вас, господин Гарбат? Меня-то вы не осмелились осмеять.
Пухлощекий понял. Не удержавшись от облегченного выдоха, он резво повернулся в сторону одного из своих соседей – взъерошенного мальчика, который, кажется, единственный из всех учеников не смотрел на преподавателя, а сидел, нахохлившись и глядя куда-то в сторону.
– Я больше не буду, Яшка! – легко выпалил пухлощекий. – То есть – господин Арсан. Я и не хотел… потешаться. Оно как-то само собой получилось!
Взъерошенный хмуро глянул на своего обидчика.
– Ага, само собой… – буркнул он. – И обзывался – тоже само собой? Я же не виноват, что за мной хвороба эта извязалась…
– Я больше не буду… – уже не с таким энтузиазмом, как в прошлый раз, повторил пухлощекий.
И тут прозвенел спасительный звонок – трижды, что означало сигнал к большой, часовой перемене.
– Благодарю вас, господа, за внимание и терпение, – проговорил преподаватель. – Более никого не задерживаю.
Против обыкновения ученики покидали класс без гомона и смеха. Впрочем, двое задержались: взъерошенный мальчик и его обидчик.
– Господин Арсан, – негромко посоветовал преподаватель. – Соблаговолите навестить кастеляншу. Она бессомненно поможет привести в порядок вашу одежду. Да и мне… – он чуть усмехнулся, – недурно было бы заглянуть туда же немногим позднее.
– Я провожу господина Арсана! – с готовностью вскочил пухлощекий. – А то вдруг еще кому-то вздумается насмехаться над ним!
Мальчики вышли из-за парт. На брюках «господина Арсана» отчетливо было видно мокрое пятно. Сопровождаемый пухлощеким, он направился к двери, но, проходя мимо преподавателя, остановился.
– Благодарю вас, господин Трегрей, – сказал он, глядя себе под ноги. – И… простите меня за то, что… вам пришлось… из-за меня. Не стоило… Это ведь как-то… слишком…
– Вовсе не из-за тебя, – поправил его преподаватель. – И – ничуть не слишком. Мой долг – дать вам не только знания, но и необходимый набор нравственных ценностей. И если для того надобно будет отсечь себе руку или ногу – и тогда цена не покажется мне чересчур высокой.
– Весьма внятное вразумление, – раздался от дверей густой низкий голос.
Преподаватель господин Трегрей обернулся.
– Будь достоин, Иван Гай Трегрей, – поклонился он остановившемуся на пороге класса Предводителю. – Для меня и для всей школы большая честь приветствовать вас.
– Долг и Честь, Предводитель, – ответил на поклон тот.
Спустя пару минут они вышли на школьный двор и медленно двинулись по дорожке между небольшим садом (где-то там, в зеленой садовой гуще приглушенно плескались струи фонтана) и звеневшей гомоном множества детских голосов игровой площадкой.
– Надо полагать, вам уже сообщили об исчезновении Олега? – заговорил Предводитель.
– Так и есть. Вперво из Академии и невдавне – из Канцелярии.
Предводитель кивнул.
– Я осмелился лично нанести вам визит, господин Трегрей, – сказал он. – Потому как расследование дела вашего брата я взял под свой контроль. Олег… не совсем обычный ребенок. Согласитесь, нечасто рождаются в Империи дети, способные самостоятельно и в столь раннем возрасте постичь первую из трех ступеней Столпа Величия Духа… Мне надобно больше узнать об Олеге.
– Понимаю, Предводитель.
Дорожка свернула вправо – к Южной столовой, откуда доносился усиленный динамиками микрофона женский голос: «Сюминут столовая рада предложить учащимся следующий обеденный комплекс: картофельный салат, суп куриный, фрикадельки из телятины с разнообразными гарнирами, витаминизированные коктейли…» Иван Гай Трегрей указал на скамейку, располагавшуюся в тени росшей неподалеку от невысокой школьной ограды липы. Здесь, на краю двора, было тихо – по широкому тротуару за оградой неторопливо двигались редкие прохожие (закон Империи запрещал строительство автотранспортных дорог близ детских образовательных учреждений). На столбе ограды красовался полуразмытый рисунок – пронзенное стрелой сердце, вечный символ юной и неразделенной любви. Под рисунком темнела подпись.
Мужчины уселись на скамейку. Иван, поморщившись, одернул мокрые брюки.
