Это было завернутое в бумажную обертку печенье. Оно пахло ванилью и земляникой, оно было умопомрачительно вкусным. Соня сунула в рот одно печеньице, зажмурилась.
– Ничего другого взять не додумался. – В голосе дяди Гриши послышались виноватые нотки.
– Спасибо. Очень вкусно. Может вы тоже? – Как же ей не хотелось расставаться с этим удивительным печеньем! Снова стало стыдно. До слез.
– Доедай все, я сыт. – дядя Гриша взял ее за руку, потянул прочь от избушки в кромешную, непроглядную темноту.
Как же они будут в этой темноте? Как справятся?
– Держись меня, Соня. И ничего не бойся. – Дядя Гриша словно читал ее мысли. – Нам нельзя медлить. Надеюсь, еще не поздно.
Не поздно для чего? Для того, чтобы догнать тех, кто похитил Лиду? А если ее не похитили? Если ее убили? Порвали в клочья и бросили где-то тут, в темноте?
– Она жива? – задала Соня вопрос, который не следовало задавать. Он не знает. Никто не знает, что случилось.
– Я надеюсь.
– И если она жива…
– Если она жива, я сделаю все возможное, чтобы их вернуть…
– Их?..
– Доедай печенье, Соня. Нас ждет долгий путь.
Митяй лег спасть самый первый, натянул на голову куртку, чтобы не мешали ни свет, ни голоса, крепко-крепко зажмурился.
Сон не шел. Приходилось считать до ста. Потом от ста и обратно. Потом до трехсот и обратно. На счете «двести семьдесят пять» он наконец оказался в том месте, в которое так стремился попасть.
В этом доме его уже ждали. Невидимые хозяева смели пыль с каменных плит пола, вымыли некогда грязные стекла окон. Вот только за окнами была кромешная тьма, поэтому разглядеть, что же это за место такое, у Митяя не получилось.
В доме по-прежнему жило эхо. Оно, словно маски, примеряло голоса. Мужские, женские, детские. Оно то смеялось, то плакало, рассыпаясь под высокими сводами на множество неразличимых ухом осколков.
– Я пришел к Тане, – сказал Митяй шепотом.
Эхо ответило ему сумасшедшим хихиканьем, и он зло топнул ногой.
– Мне нужна Танюшка!
От его ног по каменному полу во все стороны побежали трещины. Много мелких и поверхностных, одна длинная и глубокая, похожая на стрелу. А эхо, наконец, заткнулось. Наверное, испугалось его злости.
– Понял… – пробормотал Митяй себе под нос и шагнул в направлении, которое указывала стрела.
Она привела его к зеркалу. Огромному, потемневшему и помутневшему от времени, в массивной резной раме. По ту сторону не было никого. Не отразился он в зеркале. Такие дела… Зато комната отразилась. Та самая комната в подземелье. Не полностью – лишь кусок каменной стены с вмурованным в нее металлическим кольцом. Митяй скрежетнул зубами, обернулся. Позади него была привычная анфилада. Она уходила в бесконечность, и казалась каким-то гигантским поездом, по вагонам которого можно бродить целую вечность. Вот только нет у него вечности. Сон его может закончиться в любую секунду. Значит, нужно спешить, что-то делать, как-то прорываться в это чертово зазеркалье.
Ладонь Митяя легла на холодную гладь зеркала. Словно это было не стекло, а кусок льда. Огромный кусок льда с вмурованной в него комнатой. А так хотелось, чтобы рука не коснулась, а провалилась. Сначала только рука, а потом и он сам. Как в сказке, которую рассказывала ему мамка.
Не получилось. Кажется, стало только хуже. Комната с той стороны теряла очертания, мутнела. Готовилась исчезнуть навсегда. Митяй зажмурился и со всей силы врезал по зеркалу. И опять, как по каменным плитам, по зеркальной поверхности побежали трещины. По зеркалу трещины, а по его порезанной руке – кровавые ручейки. Они стекали на пол, попадали на стремительно мутнеющую зеркальную гладь, прожигали в ней дыры. В дыры можно было просунуть пальцы, разорвать эту оказавшуюся хрупкой преграду. Митяй не медлил и даже на холод, сковавший руки до локтей, не обращал внимания. Митяй яростно рвал тонкую мембрану между мирами.
В подземную пыточную он не вошел, а провалился, как Алиса из маминой сказки в кроличью нору. Провалился, упал на сырой каменный пол, больно стукнулся головой о стену, затаился.
Над стеклянным гробом стояли двое. Тот самый Рихард Штольц, который оперировал Танюшку, и фон Клейст. Сердце испуганно сжалось и пустилось в галоп. Оно ухало так громко, что Митяй испугался, что эти двое могут его услышать еще до того, как успеют заметить.
Не услышали и не заметили. Это был их общий с Танюшкой сон, они тут были хозяевами. На секунду Митяй подумал, что на самом деле это для него сон, а для Танюшки воспоминания, к которым он сумел протоптать дорожку через анфиладу одинаковых гулких комнат.
– Препарат заканчивается, – сказал Штольц.
Он смотрел не на упыря, а на лежащую в своем стеклянном гробу Танюшку. Этот прозрачный ящик и в самом деле был похож на гроб. Может быть, из-за стеклянной крышки, которой он теперь был накрыт?
– Найдите еще, – велел фон Клейст.
