Он прав – так действительно намного лучше. В темноте я не могла отследить, куда мы приехали, но точно не в тот храм, где я бывала; Бринмор велел мне снова накинуть капюшон и провел куда-то в подвалы. Мы спустились по разбитым скользким ступеням – каэр держал меня за руку – и оказались в тюрьме. Нет, все же в темнице, вед это невеселое заведение явно было построены давным-давно: низкие потолки, чадящие факелы, череда камер по одну сторону… Снаружи весна, а тут холодно и сыро.
— Здесь можно околеть, — сказала я зло.
— В подвалах храма еще холоднее.
Я заставила себя больше не возмущаться: и так мне сделали большую поблажку. У последней из камер мы остановились, и нам отперли дверь.
— Два часа, — повторил каэр.
Я смело вошла в камеру, и за мной сразу закрыли дверь; заворочался зловеще ключ в замке, и послышались отдаляющиеся шаги. Я прищурилась; зрение не сразу распознало в темноте фигуру.
— Иннис? — позвала я.
— Астрид?! — выдохнула неверяще подруга.
Судя по звукам, она что-то с себя сбросила, а потом слезла с койки. Полагаю, в этой темноте она видит лучше, чем я – притерпелась за эти дни, а я все еще слепо моргала. Меня обняли теплые руки, прижали к себе.
— Это ты, энхолэш! — прошептала Иннис.
— Я тебя вытащу отсюда, — опрометчиво пообещала я. — Эти идиоты пожалеют, что посмели тебя оклеветать и запереть в этом склепе!
Иннис рассказала, что сначала ее закрыли в подвалах храма, но потом перевели сюда; и здесь, и там ей не оставляли на ночь света и кормили лишь хлебом и водой. Зато хоть днем из узенького проема проникает в камеру свет, и охрана принесла несколько одеял, так что Иннис не замерзает.
Слушая о том, каково ей здесь, я негодовала. Подвал, холод, одиночество, скудная еда… и, хуже всего, неопределенность.
— Они хотят выжать из тебя признание, — сказала я; мой голос вибрировал от эмоций. — И тьму, и холод, и голод используют…
— Я с детства закаленная, не боюсь темноты, а боль, когда она придет… боль я вытерплю. Они не дождутся, чтобы я свое имя очернила, — закончила Иннис.
Она говорила спокойно, так спокойно, что аж страшно.
— Никто тебя не тронет, — повторила я скорее для своего успокоения. — Каэр сразу сказал, что тебя оговорили. Жрецам он разгуляться не даст.
— Каэр, значит, — игриво переспросила Иннис. — Неужели Фэйднесс уже бегает по твоим поручениям? Ай да Астрид, ай да ловкая! Все же покорила красавца.
Я ничего не стала отрицать, но даже в этой темноте подруга почувствовала, что неладно что-то, и протянула:
— Покорила же?
— На самом деле мне другой каэр помогает. Очень неожиданный, граф, — призналась я.
Настала тишина. Затем Иннис выдавила:
— Граф? Конечно, граф… кто еще имеет право решать тулахские дела? — выплюнула она с резкой злобой и поднялась, оттолкнув меня при этом. — Теперь вытащить меня хочет? Прощение выпросить? Передай ему мои проклятья, и пусть тогда уж меня сожгут как ведьму ему на потеху! Он же хотел этого – чтобы меня не было!
— Иннис, — ошарашенно проговорила я и тоже поднялась. — Что ты такое говоришь?
— Нашла к кому прийти, у кого просить помощи! — бросила она с болью и возмущением. — Зачем? Зачем ты это сделала?!
— Я ходила не к Тавеншельду! Мне помогает граф Бринмор!
Она всхлипнула и села обратно на койку.
Я тоже присела к ней снова, взяла за руку. Отталкивать меня в этот раз Иннис не стала, лишь сама крепче меня за руку взяла.
— Я… — хрипло произнесла она. — Прости, Астрид. Я просто…
— Ничего, — ответила я, — понимаю. Тавеншельд – наш каэр после Даммена, у него нам по закону следует искать помощи и заступничества. Но я бы никогда не пошла к нему, зная, как он с тобой поступил.
— Как он поступил… — едва слышно сказала Иннис. — Вот как он поступил, Астрид.
И она рассказала о том, как много лет назад одна юная служанка забеременела от графа. Граф велел служанке избавиться от «пуза», и девица отправилась к известной в округе травнице. Травница посоветовала не избавляться от плода, а устроить с помощью него свою дальнейшую жизнь. Девушка травницу послушала, плод травить не стала, и в положенный срок родилась прехорошенькая девочка.
Травница сообщила о родах жрецу, а также о том, кто отец, и жрец пошел к графу разбираться. Жрец не мог заставить графа признать ребенка, но хотя бы убедил того выделить какое-никакое содержание матери и ребенку, а также записал дитя под каэрским именем – Инесс. Однако для всех остальных Инесс была просто Иннис, дочкой служанки.
Служанка умерла рано, от болезни, а Иннис оставила у себя та самая травница. Она только рада была назвать хорошенькую и умненькую девочку своей внучкой и охотно учила врачеванию, надеясь, что та потом продолжит ее дело. А еще – распоряжалась деньгами, которые приходили на ее содержание от графа.
