Встал на колено Клён, чтоб груз бесценный от отца принять. Невеста, бледная, к его груди прижала всё мокрое лицо от слез. И спрятала свой покрасневший носик средь золота своих волос. Как камень он стоял, коленопреклоненный, с ней на руках. И белый лёгкий плат ей мать на голову её неспешно повязала. И обняла, и долго – долго дочку целовала, в солёных вся слезах.
Его волненье выдавал лишь взгляд да трепетных ресниц пушистый взмах. По животу его, и по спине его бежала дрожь. И сыпали на них горстями рожь. От нежности дар речи потерял. Как перышко её легко поднял, и, окруженный серыми тенями, шел быстро и покорно, пока в проёме черном не пропал.
Со скрипом повернувшись на петле, за ними грозно хлопнула входная рама. И с этого мгновенья до утра, никто не смеет потревожить двери храма.
У храма до утра, рассевшись на камнях, согретых за день солнцем, осталась взрослая родня, да несколько охочих взрослых пар. Всех остальных, весь молодняк зелёный, погнали до двора.
Негоже раньше времени в соблазн вводить детей и разжигать в телах любовный жар. Не вовремя раздутый в хилом теле он разрушает чувственность.И сушит мозг, но человек, что жизнь даёт потомкам, быть должен полноценный.
А слишком юный любодей хилеет изнутри и сохнет всё сильней, фальшивым жаром убиенный, как лист зелёный, кинутый в пожар – хоть с виду и похож, … но на пустой надутый шар.
Глаза привыкли к полумраку.
В густейшей темноте на дальний тусклый свет он нес свою невесту. Лишь ближе подойдя, он увидал в бесстыдной наготе, огромный белый круг – совокупленья место. Святое брачной ночи ложе. Невеста увидала это тоже.
Здесь слабый свет мерцал от плошек с маслом, стоявших где-то на полу, подальше, чтобы случайно не погасло. Он только светлый контур тел давал. Невольно ужас молодых сковал.
И Клён сильней прижал к себе Малашу – серьёзную им предстояло выпить чашу. Исчезли серые куда-то тени. Он ждал, никто не отзывался.
Он озирался, и, не видя ничего, он, честно говоря, немного растерялся. И тут же услыхал, нет, не услышал, – шелест уловил у уха: « Её ты положи сейчас на ложе. Чуть погодя за ней придёт старуха. И уведёт с собою тоже. А ты иди вослед за мной на голос. Не бойся за неё.С неё не упадет и волос.
Он шел на шорох тени, было страшно. Казалось, за стеной шумит река. Но скоро ясно услыхал – плеск небольшого ручейка. Зелёная и тусклая лампада здесь освещала нечто, вроде водопада.
И снова «тот» зашелестел, как ветер теплый пролетел: « Разденься, Клён, и скинь здесь всё. Другое утром принесут.»
Едва скрывая нетерпенье, упрямо Клён спросил: «Ты кто? Кто тут?» – и сам ответил: «Да кто бы ты ни был, ты меня не трожь! Никто ещё такого не просил. Ишь ты! Разденься! Моргни тут только в темени такой. Вмиг барахло уволокут! Моё – оно моё, чужого мне не надо!»
Но голос резко возразил: « Уж коли ты сюда пришел, так слушай…, чадо! Скидай, кому сказал, порты! Рубаху тоже! Да аккуратно положи всё рядом! Как в бане».
– Да мылся в бане я вчерась, вдвоём с папаней!
– Ты не перечь! Не о мытье веду я речь! Тебя я должен осмотреть, ты – гож, или – не гож, для дел ночных с женой, мужских забав, – хорош, иль не хорош?
– А чо тебе судить меня? Ты хочешь зубы у меня смотреть, как у коня? Смотри! – юнец осклабил рот на всю возможну ширь.
– Ты пасть свою закрой, совсем другое нужно… Вот , ведь, штырь! – (Жрец про себя расхохотался: «Давно с таким задирой не встречался!») – Способен ли к работе мужа надо знать?
–Ты что? Меня на поле мог не увидать? – Клён нехотя, но раздевался. –Уж точно, о моей работе в поле не мог совсем ты не слыхать. Я в поле, брат, – не я, коль в пахоте всех не сумею обогнать. И в сенокос опять же! Кто сможет стог быстрей меня сметать?!
– Всё «я», да «я». Себя ты хвалишь так, как будто – сам себе жених. Тогда – к чему такой переполох? Женись сам на себе! Что замолчал, затих? Иль я совсем оглох? – меж тем, угрюмый старикан с завешенным лицом, вкруг парня тихо обошел уж не одним кольцом. – Хочу тебя спросить, ты знаешь, ночью, как свою жену любить? И был ли с бабой ты когда?
– Я?! С бабой?! Ерунда! Свою Малашу я люблю…
– И сильно?
– Навсегда!
– Ты спал с ней, признавайся, вурдалак? – из под накидки стрельнули глаза.
– Ей-ей! Ни-ни. Не враг я ей! И не дурак! И матушка моя … на этот счёт – така гроза!!
Старик измерил парня взглядом: « Поди-ко! Эка каланча! – ему как раз я буду до плеча.
Пусть радуются предки – растут у нас, как сосны, детки. – Эх, паря, да если б в росте только было дело – тебя я мужем сразу б объявил. И смело. Ну, ладно! Чего порты к себе прижал? Штаны – вон выбросил! – как я сказал, и быстро показал!
– Кого?
– Кого-кого… Любимца, ясно, своего… Которого ты пуще глаза стережешь. А если стукнут, пнут ли невзначай, как бык ревешь! Ну?! Уяснил?!
Штаны на пол упали. (Клён их на, всякий случай, к себе поближе уронил).
– Вот пристал! Вот не было печали! – и губы у парнишки мелко задрожали. – Да что ли я щенок какой, чтоб так меня смотреть?
