И ей не жаль цветка, и просто ласк уже ей не довольно. Ты не забыл, что есть девичья плева? Войдя в цветок, ты разорвешь её, и сделаешь ей больно.
Здесь боль и радость рядышком живут. Но может и вскричать младая дева. Она упреждена, но должен ты понять, что первый страх способен слишком боль усилить. Горшочек с маслом есть, чтоб страх девицы пересилить и боль потом унять.
Когда увидишь, что готов цветок тебя принять в своё пылающее лоно, Ты нежно чистоту его целуй, оно слегка солоно.
Когда совсем она свои раздвинет ноги, из плошки масла малу горсть туда налей.
Да не попутай плошки. И гладь ей, нежно груди гладь и бёдра, и – помогай вам боги! Она играть рукой немного будет х*ром, свыкаясь с видом и с размером.
Немного погодя, назад за голову ей руки заведи. Ляг на неё, ещё пока на ноги. И молча грудь целуй, одну, другую… Снова возвращайся. И потихоньку между ног ты членом шевели и углубляйся.
Она должна раздвинуть ноги шире. Цветок почти перед тобой. Не торопись, потише. Обоим вам не навреди. Встань на колени. Под ягодицы руки заведи. Приподними пылающий цветок повыше. И медленно, но неотвратно и твердо член свой наводи на самое податливое место розы девы. Там плева.
Можно и рукой его дослать, коль не уверен ,что сможешь без учений лишних разорвать, ту пелену, что ход к блаженству прикрывает. Начало самое я рассказал тебе, пока довольно. Ну, что ты приуныл?
– Я не хочу ей делать больно!
– А иначе никак. И надо осторожно – быстрым быть. Не потерять великой страсти пыл. Да ты – не первый, мальчик. Не смущайся. Покуда соберись и к ложу возвращайся. Всё от тебя зависит в эту ночь, она темна, чтоб взор не отвлекался, от чувствованья тел. Не расслабляйся.
Поменьше слов – побольше дел. Будь ласков, нежен, но настойчив, и дальше слушайся меня. Уж как ты ни востер, но сам ты вряд ли сможешь, как гляжу, разжечь любви высокой негаснущий костер.
Молчавший это время юный муж, бесстыдных слов горячую глотая вереницу, вдруг приподнял свою дрожащую десницу: « Постой, старик. Что дальше? На полпути ты, чай, остановился? Как я тебя услышу? Не будешь же ты рядом там стоять?! Уж это слишком! Я не хочу такого лиха!»
– Не буду. Ясно. Вот возьми, пупыха. Воткни её-ка в ухо. Через неё меня ты будешь слышать. Но, правда, очень тихо.
Поднявши плошки, задыхаясь, о ноги собственные спотыкаясь, пошел наш Клён.
Жених ушел куда-то в полумрак, лишь беспокойно оглянулся второпях . А деву юную сковал немалый страх.
Но тут услышала она приятный женский голос: «Не бойся, с головы твоей не упадет и волос. Пойдём со мной, родимая, пойдём. Плат белый здесь оставь. Потом его возьмём».
Едва рукой касаясь, чего-то, вроде платья, она пошла на легкий звук шагов. Зелёная и тусклая лампада вдруг вырвала из тьмы поток воды. Поток воды навроде водопада.
– Разденься, на скамейку здесь сложи, – промолвил тихо голос, удаляясь.
Она разделась. На душистую траву ногой босой ступила… Безмолвно тьма её, нагую, обступила.
– Эй, голос! Что ты замолчал? Куда ты делась? Я всё с себя сняла. Давно разделась.
– Я вижу, здесь я, рядом. Тебя, хоть ты меня не видишь, окидываю взглядом. Что, девонька, решилась замуж по любви ты выйти? Или уже пришла нужда?
– Сама?! Какое там! Нужда! Жить не могу я без него совсем. Совсем беда!
– Он, что ли, приставал к тебе?
– Ещё как пристава-ал! Иду с подружками гулять, иль водим хоровод , смотрю, – опять стоит! Амбал! И так вот – целый год! Пока не скроюсь в тятин дом, так и идёт за мной следоОм. Ну что возьмёшь с него? И я уж вижу целый год в большой толпе его. Его, лишь, одного.
– Так любишь, значит?
– Ох, матушка, люблю, да так, что день не вижу – плачу!
– А знаешь ли зачем сюда вас привели?
– Ещё б не знать! Жениться вместе будем. Я буду замуж выходить. Не знаю только я, где дверь?
– Какая дверь?
– Ну, та, в котору выходить? Ведь, выходить куда-то замуж надо? Ты не подскажешь мне?
– А ну, присядь на лавку эту. Какое лето на сегодня разменяла?
– Шестнадцатое уж. Такая вот проруха! Мой младший братик говорит, что я – уже старуха!
– А братику-то сколь?
– Уже четыре года.
– Купала ли его когда?
– Их всех купаю с мамой в бане. Как проклятые, каждый вечер стадо отмываем, они орут, пищат, как поросята, и грязными улечься норовят! Вот пропасть! Постилки-то мы тоже с мамонькой стираем!
– А сколько братьев у тебя?
– Ещё штук пять. Уж так они мне надоели, что неохота и считать. Их точно – пять! Погодки все, старшому тоже пять. И все на батюшку похожи. Я, вот, одна – вся в мать! И тут! – Малаша указала на грудь свою – и здесь! – на пуп. – Ну всё, как у неё! Побольше только груди. И сама потолще.
– Так, значит, мальчиков нагих ты видела? Их вид тебе претит?
– Ещё бы! Все без портов. Рубахи – как навоз! «Уж больно много ссутся», – мама говорит.
– Ну, а мужчин нагих видала?
– Ясно дело! Видала, как их не видать? Ведь, плавают в реке, и сети без портов заводят, лишь задницы блестят. А нас, девчат, пред тем – куда подальше гонят, да всё ворчат, ворчат… Как будто рыбу их возьмём! Вот – больно надо! Сами нарыбачим!
